Андрей Мовчан: «Навальный все чудовищно упрощает. Он хочет власти здесь и сейчас»

Экономист Андрей Мовчан — об опасности авторитаризма в постпутинской России

Недавно Алексей Навальный вышел на свободу после 25 суток административного ареста. Он был задержан 12 июня перед несогласованным митингом против коррупции на Тверской улице в Москве. В то же время шли своего рода погромы в его избирательных штабах. Например, в Краснодаре на офис напали активисты организации «Отряды Путина». А в Красноярске полиция изъяла технику в рамках доследственной проверки в отношении «правой руки» политика Леонида Волкова. Последнего подозревают в нарушении авторских прав и создании или распространении вредоносных программ. Фигура Навального все более мифологизируется и героизируется так, что начинает пугать даже тех, кто сам критикует режим Владимира Путина. Среди них экономист Андрей Мовчан. Мы поговорили с ним об оппозиции, возможности смены режима и как все это связано с экономическим потенциалом России. 

«Боюсь, что мы опять пойдем по варианту 90-х» 

— Андрей Андреевич, недавно Георгий Сатаров, оппонируя вам в дискуссии о приемлемости и неприемлемости политики Навального, написал: «У нас нет десяти лет. Россия стоит у черты, думать и писать о которой много страшнее, чем о находящемся в тюрьме Навальном. И сейчас есть только одна политическая задача — отодвинуть себя и страну от этой черты. Иными словами — оставить России шанс на существование». Что, действительно все так плохо?

— Я, увы, не понимаю этой цитаты. Во-первых, я не понимаю, почему слова Сатарова являются возражением на мою критику Алексея Навального. Я достаточно много писал и говорил о том, что именно мне нравится, а что не нравится в деятельности Алексея. С чем именно не согласен Сатаров и при чем тут «черта»?

Во-вторых, я не понимаю, о какой черте речь. Россия каждые 25 лет стоит у очередной «опасной черты», потому что туда ее заводит очередная власть, каждый раз это черта особенная и каждый раз — та же. И какая именно черта у нее сейчас (когда у нас 400 млрд долларов резервов, ВВП на человека под 9 тыс. долларов, нет ни голода (пока), ни гражданской войны (надеюсь, и не будет), открыты границы, свободно движется капитал, цены определяются рынком и российское издание свободно обсуждает мою позицию), мне сложно определить, а Сатаров этого не проясняет. Если это черта экономическая, то он просто ошибается. Экономической «опасной черты» на сегодня у России нет. Ей еще до нее долго добираться, лет 8–10, а может, и 15. 

Если он говорит о политической «черте», то ее тем более нет. Власть сегодня стабильна как никогда. У нее, безусловно, есть большая поддержка населения. И здесь абсолютно неважно, что лично я категорически не симпатизирую этой власти и полагаю, что большинство опасно заблуждается в своем одобрении ее действий. Для понимания политической атмосферы важно не мнение Мовчана или Сатарова, а мнение «квалифицированного большинства». А оно считает, что в стране все в политическом смысле хорошо. 

Андрей МовчанАндрей Мовчанстраница Андрея Мовчана в Facebook

Какой-то «опасной черты» не видно и в международной политике. Нашего президента, как видите, отлично принимают, недавно ему пожал руку новый президент США, они общались более двух часов. Но значительно важнее то, что Россия как продавала нефть и газ, так и продает. Европа как их покупала, так и покупает. Санкции носят бутафорский характер, они сильно раздражают таких как я, сильно сплачивают тех, кто поддерживает власть, но никак не влияют на страну в целом.

Проблема России как раз не в «черте», а в эффекте лягушки в кастрюле — в медленном разрушении социума, отставании от других стран, потере генофонда, утрате технологий, школы, общественного договора. Это проблема произвола чиновников и власти в целом, паралича института закона, низкого качества управления, бедности как нормы, паразитической модели экономики, это сотни тысяч конкретных сломанных судеб в результате десятков разных процессов, имеющих общую причину — разрушение институтов конкуренции и правоприменения. 

Но чем дальше я слежу за тем, что происходит вокруг Алексея Навального, тем больше сомневаюсь в том, что он может помочь решить эту проблему. Алексей, судя по его действиям (практически так же, как и его нынешний оппонент, занимающий Кремль), нацелен на единоличное лидерство и не терпит конкурентов. Он, как мне кажется, определяет свои приоритеты не в рамках собственных убеждений, а исходя из «запроса» своего электората — отсюда заигрывания с людьми типа Стрелкова-Гиркина, националистами и левыми, для меня неприемлемые и, по моему мнению, крайне опасные для России. Он явно дисконтирует экономические вопросы, провозглашая лево-популистские лозунги типа утроения минимальной зарплаты вместо серьезной работы над экономической программой. Он строит свою кампанию на невыполнимых (зато звучных, хотя не вполне осмысленных) обещаниях типа победы над коррупцией. 

"Алексей нацелен на единоличное лидерство и не терпит конкурентов"«Алексей нацелен на единоличное лидерство и не терпит конкурентов»Наиль Фаттахов/Znak.com

Ничего удивительного, что вокруг Алексея уже собираются адепты, набрасывающиеся на критиков их лидера точно так же, как яростные сторонники Путина набрасываются на критиков президента. Они оскорбляют, обвиняют в предательстве (причем в ход идут аргументы типа «вы получаете деньги из-за границы»), заявляют «если вы не за Навального — значит вы за Путина», «кроме Навального нет никого». 

Боюсь, если Алексей чудесным образом сможет стать президентом (сегодня такая вероятность крайне мала, если не нулевая, другое дело — лет через 15), то период его президентства будет куда меньше отличаться в лучшую сторону от сегодняшних реалий, чем некоторым кажется. Зато сегодняшняя деятельность Навального фактически не оставляет пространства для рождения другой оппозиции — конструктивной, обучающей общество, со здоровой внутренней конкуренцией, хотя у нас и без него такая оппозиция еле дышала. В этом и состоит суть моей критики Навального. А какое отношение к этому имеют слова Сатарова, я не понимаю. 

— В этом году вы провели большое исследование траекторий «нефтяных» стран. Траекторию какой страны на сегодняшний день выбирает Россия? Или у нее, как водится, «особый путь»? Каковы основные принципы, грядущие этапы и события намеченного маршрута?

— Ни в коем случае нельзя забывать, что мы ограничены своим уровнем добычи углеводородов. Мы не Норвегия и не Арабские Эмираты. Мы добываем углеводородов в пять раз меньше на душу населения, чем они. 

У нас остается несколько примеров для ориентира. Для начала исключим из списка Ирак или Анголу. Хотя их подушевая добыча близка к нашей, это уж совсем failed states, государства-неудачники. Остается Канада с ее хорошо работающими политическими институтами, высокими налогами и высоким уровнем развития экономики. Далее — Венесуэла с ее лево-популистской политикой, разрушающей страну на глазах. Иран с клерикально-авторитарной структурой управления и наднациональным духовным лидером, страна-изгой. Казахстан, страна мягкого авторитаризма, политически и экономически балансирующая между Россией и Китаем, страна-клиент. Алжир — страна с военной диктатурой, несменяемым президентом, «ручным» парламентом и чрезвычайным положением по 30 лет — торговый партнер ЕС. Вот весь наш выбор, если говорить о существующих моделях. 

Россия до сих пор мечется между всеми этими вариантами. У нас даже была попытка двинуться в сторону канадского варианта, но все это закончилось с приходом к власти Владимира Владимировича. И теперь мы то приглашаем Глазьева, заигрываем с коммунистами и почти двигаемся в сторону варианта Венесуэлы, то вдруг становимся охранителями, активно внедряем православие, преследуем оппозицию, воюем с соседями и постепенно движемся к состоянию изгоя, как Иран. Вдруг — пытаемся жонглировать интересами Европы и Китая, пытаясь найти свою выгоду страны-клиента. 

Может быть, мы так и будем некой мозаикой: северным Алжиром с вечным лидером, что-то от Венесуэлы, что-то от Казахстана, что-то от Ирана. Когда все совсем плохо, будем печатать деньги, как Венесуэла. Когда чуть получше, грозить миру, как Иран. Когда можно что-то получить от Китая, будем заигрывать как младший партнер. 

Есть еще, наверное, вариант жесткой военной диктатуры — то ли левого, то ли правого толка, то ли Чили при Пиночете, то ли Аргентина при Пероне. У нас наверняка нашелся бы десяток кандидатов из структур ФСБ и МВД, которые бы смогли держать страну некоторое время в «ежовых рукавицах». Но пока я не вижу движения в сторону этого варианта.  

— В одной своей недавней статье вы пишете о выкорчеванном в ХХ веке классе русского предпринимательства. Симон Кордонский описывает наш правящий класс воспринимающим риски не как возможности, а как угрозы, которые нужно обязательно нейтрализовать, чтобы никуда не двигаться. Ваш коллега по Центру Карнеги Александр Баунов говорит о стремлении нашего политического руководства остаться в мировой элите, но старого, законсервированного мира… Возможна ли авторитарная модернизация «сверху» до 2030 года, на четвертом президентском сроке Путина, по примеру хрестоматийного Сингапура? Вот Путин заговорил о беспрецедентной важности развития у нас цифровой экономики. Как считаете — последует ли за риторикой конкретная модернизационная деятельность? 

— Я категорически не верю в модернизацию, которую будет проводить режим Путина. И в силу объективных причин, и даже просто в силу его возраста. В конце 20-х годов ему будет уже почти 80 лет, это не возраст перемен. Более того, все мы родом из детства и потом в течение всей жизни реализуем те стандарты воспитания и образования, которые получили смолоду. Наш президент выходец из школы КГБ. Он владеет знаниями и навыками, которые там приобрел, верит в преподанные истины. Но в их рамках ничего невозможно модернизировать. Школа КГБ, вообще школа аппарата обеспечения безопасности и противостояния угрозам — это командно-административный стиль управления и структурно-клановый подход, это вечная игра с отрицательной суммой и борьба за сохранение, против изменений, это отказ от этики в пользу прагматики, пренебрежение законом ради «пользы дела». Наверное, они хороши для системы госбезопасности. Но они плохи для модернизации страны. 

"Я не верю в модернизацию, которую будет проводить режим Путина"«Я не верю в модернизацию, которую будет проводить режим Путина»Наиль Фаттахов/Znak.com

Если мы говорим о модернизации «сверху», то, наверное, имеем в виду какой-то новый эшелон руководителей страны. Но мне непонятно, откуда они возьмутся. Элита невероятно вычищена за последние 15 лет. Все, кто мог составить хоть какую-то конкуренцию власти, отодвинуты как можно дальше, изгнаны, уничтожены или запятнаны. А кто не может составить или выдержать конкуренцию даже нынешней власти, ничего модернизировать не сможет. Да и вообще, идеи, господствующие в нынешней элите, разительно отличаются от того, что связано с модернизацией, общий горизонт планирования — «до завтра», цель — выполнить поручение сверху (у тех, кто во власти) или заработать сегодня и сохранить за границей (у тех, кто в бизнесе). 

— Социологи отмечают и слабый запрос населения на либеральные реформы… 

— К модернизации «снизу» общество, конечно, тоже не готово. Мы же видим, во что верит наш народ: в «великую историю», в «сильную руку», в «особый путь»; в то, что Россия зажата в кольцо врагов — в то время как весь мир модернизируется в первую очередь за счет интеграции. Страна обращена в позавчерашний день, ищет рецептов в XIX веке. Переубедить общество будет непросто. И потом, кто это будет делать, если в самом обществе нет на это запроса? 

Говорить о том, как может прийти модернизация, сложно прежде всего потому, что мировой опыт показывает — без интенсивного внешнего вмешательства отставшие страны не модернизируются; Россия же фактически болеет патриотизмом в его архаичном смысле — боится интеграции, внешнюю помощь воспринимает как зависимость, стремление к сотрудничеству — как покушение на интересы.

Боюсь, что мы опять пойдем по варианту 90-х. Некая сила, новая элита, пришедшая на развалины экономики (в 30-е или позже), будет вынуждена просить помощи на условном Западе, а он будет ей говорить: дадим, но только вы должны принять наши условия и правила игры. Если это получится, то, возможно, у России появится шанс, как в свое время у Южной Кореи. Но придется как-то преодолеть страх и отвращение к «принятию чужих правил игры» (я сам, произнося эти слова, испытываю чувство страха и униженности, хотя мой разум понимает, какая это чушь). 

«Не помню, чтобы в замкнутой стране вдруг произошло вытеснение силовиков технократами»

— Если Путин все же задумает модернизацию, ему есть на кого опереться, кроме силовиков? Поддержат ли его, при случае, «молодые технократы»?

— Я не историк и могу ошибаться, но мне не приходит на память ни один пример, как в реальности кто-то хоть раз потеснил бы силовиков от власти без вмешательства извне. Давайте не будем брать в расчет бывшие страны социалистического лагеря, там явно было сильное влияние Европы в момент развала Советского Союза. Но так, чтобы в замкнутой стране вдруг произошло вытеснение силовиков технократами, я не припомню. Вот боевиками, дезертирами с фронта и террористами — пожалуйста. Пример — Великая Октябрьская революция. 

Кроме того, вы видите хоть одного технократа в правительстве Путина, чьи взгляды сильно отличаются от «генеральной линии партии»? Я такого не вижу. Все хором поют осанны «вождю», одобряя как разумные вещи (а их немало), так и неразумные, и даже ужасающие, но обязательно хором. И потом, я плохо представляю себе такого технократа, который сейчас пойдет против правительства, понимая все свои риски. 

Всё - https://www.znak.com/2017-07-13/ekonomist_andrey_movchan_ob_opasnosti_avtoritarizma_v_postputinskoy_rossii

13 Июля 2017
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-читай

Архив материалов