Александр Баунов: Русский путь Умберто Эко

Русский человек того времени, когда Эко выпустил свой первый роман «Имя розы» (1980), аЕлена Костюкович его прекрасно перевела (1985), переживал свой отрыв от Европы и хотел назад в европейский дом. Как правило, он его никогда не видел, или видел очень мало, поэтому он его воображал.

В этой воображаемой Европе по зеленым холмам раскинулись аббатства, замки, монастырские виноградники, и умные настоятели обсуждали в трапезной последний перевод Аристотеля и курс лекций Бэкона или однофамильца Роджера. Точно так же, как в это время в России после воскресной службы у своего, хорошего батюшки (или где-то рядом) обсуждали последний перевод Гаспарова и курс лекций Лосева или Бибихина.

В этой Европе еще не произошел разрыв между секулярной культурой и светской. Вернее, советским читателям Эко хотелось его не замечать, иначе пришлось бы признать, что они и есть самая передовая часть Европы и мира, как и внушали дома, но все это противоречило простому человеческому опыту, мучительным conditions humaines советской жизни, от идеологов воротило, тянуло домой, в уютное аббатство.

Русского человека силой оторвали одновременно и от Европы, и от христианской церкви, поэтому они оказались вместе: возвращаясь в одну, он возвращался и в другую. Церковь оказывалась остановкой на via Dolorosa в Европу, или наоборот.

Кроме того, в то время, когда Эко написал, а у нас перевели его первый роман, в СССР был культ филологии и всякой семиотики. Не помню другого места и времени, когда классические и прочие филологи были в той же степени властителями дум. Может быть, так было в Германии рубежа XVIII–XIX веков, где филологические изыскания в области индогерманской и остальной древнеарийской и средневерхненемецкой лингвистики вместе с поэзией и философией были, среди прочего, частью большой интеллектуальной компенсации отставания от Франции и Англии в деле промышленного и государственного строительства.

Писатели в России всегда владели умами, а вот филологи особенно овладели ими как раз под конец СССР — и народный академик Лихачев, и более специализированные, но сильнодействующие Лотман, Гаспаров, Аверинцев, Вяч. Иванов, Лосев. И особенно интенсивно вспоминаемые в то время более старые Эйхенбаум, Тынянов, Шкловский и, конечно, Бахтин. Многие из современных филологов, властителей умов, симпатизировали христианству и бывали в церкви.

Эко был мало того что одновременно филологом и писателем, так еще умудрился написать первый роман про церковь — про те самые аббатства, монастырские виноградники и библиотеки с иллюминированным Иринеем Лионским, по которым мы тут так соскучились.

Тем, чем для детей (и тех, кто как дети) был мушкетер Арамис — начитанный кавалер на пересечении замка и монастыря, рыцарь, собирающийся в аббаты, для взрослых были герои Эко. Другим любимым европейцем позднего советского читателя был Шерлок Холмс — такой же воскресший призрак доброй старой Англии.

Эко умудрился объединить для нас любимую старую Англию со старой альпийской Европой, сделал героем «Имени розы» англичанина по имени Вильгельм Баскервильский и послал его расследовать таинственную смерть в пьемонтском монастыре.

Фото: AFP PHOTO
Фото: AFP PHOTO

Фомой Аквинским — по продовольственной программе

СССР был страной с государственным культом точных и естественных наук, математиков и физиков, и перепроизводством тех и других: плюнь — попадешь в инженера, выходящего из НИИ. Их много, а толку мало: советский человек хорошо представлял себе собственное технологическое отставание. Ну вот вы к нам со станками с ЧПУ, а мы к вам с переводами из Иринея Лионского. Потому что там, где Ириней Лионский, и поезда ходят 200 км в час, а не как у нас, со скоростью николаевской железной дороги времен самого Николая.

Кроме того, физика и техника были хоть и не всегда современными, но настоящими. Тут было меньше пространства для тоски о недостижимом, только для печали о плохо сработанном. Советский химик мог грустить от того, что его пленка в кассете МК-60 рвется и шумит, а кинопленка «Свема» передает цвета так, будто всех героев и пейзажи несколько раз выстирали в машине «Вятка» хозяйственным мылом. Но это все-таки была кассета и пленка, как в Японии, только хуже. То, что в СССР пытались выдать за гуманитарную науку — за философию или литературоведение, было почти всегда формой схоластики, где из несуществующих выводов нужно было приходить к несуществующим же, но заранее известным результатам, чем-то вроде советской экономической науки. Поэтому здесь тоска о настоящем была особенно сильна и плодотворна там, где это настоящее прорывалось — в том же переводе или книгах об античности, которые каким-то удивительным образом умудрялись быть книгами о нас.

Раз физика и математика у нас настоящие, а мы отстаем, значит, дело в том, что у нас нет настоящих гуманитарных наук: философия у нас без Хайдеггера, филология без структурализма, история без Люсьена Февра, экономика без чикагской школы. Все потому, что вечно живые мертвецы с Красной площади закрыли классические гимназии, запретили древнегреческий и историю мысли заменили историей классовой борьбы.

Возвращение в Европу мыслилось удивительным образом как одновременное движение вперед и назад. Вперед — туда, где кассетные плейеры, человеческие интонации телеведущих, быстрые широкие дороги и первые настольные компьютеры у ученых. А на мониторах этих компьютеров — запретные Шопенгауэр и Августин Блаженный. То есть движение в Европу — это движение и одновременно назад — туда, где образованные кюре обучают в пансионах латыни мальчиков из хороших семей. Ударим Фомой Аквинским по мелиорации нечерноземья. Среди проевропейской интеллигенции позднего СССР был популярен лозунг «Вперед, к отцам». Имеется в виду, к отцам церкви. Вот он про это.

Однако, попав в церковь, образованные советские люди обнаруживали и внутри нее раскол на тех, кто видит в христианстве свободу от советского догматизма, и тех, кто видит в нем просто другую, более верную систему запретов. И тогда Умберто Эко снова приходился кстати: интеллигентный советский прихожанин чувствовал себя Вильгельмом Баскервильским или — кто помоложе — Адсоном Мелкским в аббатстве.

Кружной путь

Удивительным образом то, что для европейца было скорее антиклерикальным романом — про то, как консервативный интернационал бенедиктинского аббатства прячет от людей одно из высших достижений человеческой мысли — книгу поэтики Аристотеля, посвященную смеху, — для позднего советского читателя было книгой о христианской Европе, где дух (в лице Вильгельма Баскервильского) среди монастырских виноградников свободно ищет истину.

Западное прочтение в какой-то степени было оговором. Части поэтики Аристотеля, посвященной смеху, скорее всего, никогда не существовало, и уж тем более никакой монастырь ее не прятал. Это было оговором и в другом: остатки античной культуры — а это довольно объемные остатки — дошли до нас благодаря скрипториям и библиотекам монастырей (иногда, впрочем, в соскобленном виде). Но в каком-то широком смысле это было и правдой: христианская Европа очень долго сдерживала научный и интеллектуальный поиск в жестких рамках заранее известных результатов — примерно как в советской гуманитарной науке.

Эко угадал будущие новости. Когда он писал свой роман, в мире стреляли и взрывали в основном коммунисты за светлое будущее. Но уже через десять лет стреляли, взрывали и жгли в основном оскорбленные верующие за то, что кто-то показался им недостаточно серьезным.

В девяти приходах русской церкви из десятка вам скажут, что «Христос не смеялся». Эко как раз и описал эту разницу между фундаментализмом и смехом. Монахи ценой убийства прячут книгу Аристотеля, которая посвящена оправданию комедии и смеха, рассуждая примерно так: раз такой серьезный автор, как Аристотель, который логически доказал бытие Божие, оправдывает смех, значит, смех серьезное и богоугодное дело. А если Бог и смех могут быть вместе, значит, действительно все позволено, так что или-или. «Смеющийся и не почитает то, над чем смеется, и не ненавидит его. Таким образом, смеяться над злом означает быть неготовым к борьбе с оным... Смех — источник сомнения, предаваясь смеху, безрассудный провозглашает: Deus non est... Уверенным движением он занес над головой руку и швырнул Аристотеля в самое пекло».

Все последние годы мы двигались в сторону этого адски серьезного мира, сакрализуя один предмет за другим — родину, ее церковь, ее правительство, Антимайдан, Вагнера, Новосибирскую оперу, «Золотую маску», выставочный зал «Манеж», светлый образ отечественной культуры. Не обидели ли какие современники классиков, Пушкина или Шекспира? А, вот, обидели, сейчас пойдем с ними разберемся. Солист когда-то самой веселой на постсоветской сцене группы «Вопли Видоплясова» вдруг осуждает слушателей женской вокалистки группы «Ленинград» за легкомыслие. Датские мусульмане обижаются на елку и волхвов.

Нам кажется, что мы живем во время избытка смеха, однако в действительности это время нового разделения жанров, когда смех загнан в резервации того, над чем смеяться разрешается (теща, Обама, Яценюк, а у кого-то, наоборот, Путин), и сферы, где от всех начинают требовать обер-прокурорской серьезности.

Эко написал роман, который западная интеллигенция могла прочесть как антицерковный и антиклерикальный. Там есть все, чтобы его прочесть именно так. Такое понимание подсказывал следующий роман Эко — «Маятник Фуко» — как раз про фальшивых мистиков, ложных хранителей древних знаний и ритуалов. А против них — груз на тросе, свисающий с купола собора, — непременный экспонат советских музеев атеизма в бывших церквях.

Поздний советский читатель увидел в «Имени розы» прежде всего не это, а близкую сердцу, свободную в поиске истины умную христианскую Европу — пускай представленную здесь как расследование частного детектива в рясе. Сами европейцы, прочтя книгу, с полным правом могли сетовать на то, что им все еще приходится жить в Европе Хорхе Бургосского, настоятеля Аббона и других сжигателей Аристотеля.

Однако современный, более молодой русский читатель, вполне вероятно, увидит в «Имени розы» то, что видел его европейский ровесник 35 лет назад: роман о злых священниках, которые прячут от свободной интеллектуальной дискуссии сочинение великого мудреца о смехе, потому что сами мрачные уроды — не смеются и другим не дают. Что, конечно, гораздо больше соответствует современным европейским новостям — от религиозных расстрелов в Париже до эры оскорбленных чувств в Москве.

Глядя на это исправление специфических советских искажений восприятия Эко, понимаешь, что Россия, по крайней мере в лице своих читателей, за 30 лет с момента выхода русского «Имени розы» действительно стала гораздо ближе к настоящей невоображаемой Европе.

Автор — главный редактор carnegie.ru

https://snob.ru/selected/entry/104878

23 Февраля 2016
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-читай

Архив материалов