Русские против империи. Сщловей Валерий

Полемичное название статьи постулирует ее центральный тезис: русский народ находился в постоянном и напряженном конфликте с созданной его усилиями величайшей в мировой истории империей. Именно этот конфликт послужил фундаментальной причиной гибели империи как в ее до­революционном варианте, так и в обновленной советской модификации.

Сама по себе идея антагонизма между простым народом и имперским госу­дарством, его элитой не нова, восходя к раннему славянофильству и послужив источником вдохновения влиятельной историософской и исторической тра­диции. Одним из удачных и недавних решений этой проблемы на историче­ском материале можно назвать книгу известного английского ученого Джеф­фри Хоскинга «Россия: народ и империя»[1].

Но я предлагаю рассматривать базовое противоречие русского развития как конфликт идентичностей — этнической и государственной, что смещает фокус анализа с социально-политической и экономической истории в область этнической истории, национального сознания и социокультурной динамики, открывая новую интеллектуальную перспективу. Ее возможности демонстри­руются интересными работами петербургской исследовательницы С. Лурье[2], послужившими, равно как и книга Хоскинга, отправной точкой и, отчасти, концептуальным основанием моего очерка.

Тема идентичности занимает все более видное место в отечественном на­учном и общественно-политическом дискурсе, что естественно для современ­ной России, в которой масштабный системный кризис ознаменовался ломкой и трансформацией прежних идентификационных основ, поиском и выстра­иванием новых идентичностей. Но акцент на нынешнем положении дел, ко­торое, вне зависимости от идейно-политических взглядов и научных школ, характеризуется одинаково — как идентификационный кризис России, чаще всего оставляет за скобками предшествующее состояние русской идентично­сти. Молчаливо подразумевается или прямо утверждается, что уж до начала XX века, до большевистской революции, с русской идентичностью все обстоя­ло благополучно. Подобная априорная посылка представляется глубоко оши­бочной.
 
Пронизывающий отечественную историю начиная с середины XVII века, от­крытый религиозный, социокультурный, а впоследствии и политический раскол был не чем иным, как принявшей кризисную форму перманентной трансфор­мацией идентичности русского этноса и российского государственно-цивили-зационного комплекса. Другими словами, кризис идентичности не является ис­ключительным достоянием современности или XX века, он проходит красной нитью через всю российскую историю; а сердцевину его составлял конфликт между этнической идентичностью русских и имперским государством.

Что же такое идентичность? Пользуясь пушкинской фразой, идентич­ность — это «самостоянье человека», глубинное основание субъектности как личности, так и социальных, политических и этнических общностей разного порядка. Применительно к государству и нации — традиционно ключевым иг­рокам в мировой истории и политике — таким фундаментальным основанием выступают государственно-гражданская и этническая идентичности.

Государственная идентичность подразумевает образ государства в массо­вом сознании и стремление к интеграции с ним (или, наоборот, отталкивание от государства); гражданская — то же самое, но в отношении страны и обще­ства. Эти линии идентификации настолько тесно и неразрывно связаны, что их отдельное изучение вряд ли возможно. Но все же они не совпадают, и это расхождение тем заметнее, чем более общество автономно от государства. В России категории «народ» («общество») и «Отечество» («страна») традици­онно рассматривались как подчиненные «государству» — центральному поня­тию русской политической мифологии, что было закономерным следствием имперской политики идентичности, направленной на отождествление граж­данских и государственных идентитетов.

Связь государственно-гражданской идентичности с этнической проступает особенно рельефно для народов, исторически выступавших в роли создателей государственности. В широком понимании этническая идентичность синони­мична этническому самосознанию. Она включает не только идентификацию — самоотнесение к той или иной национальности, но и образ «мы»: комплекс представлений о своей этнической общности и ее национальном характере (автостереотипы), историческом прошлом своего народа, его образе действий в истории и способе освоения мира, культуре, языке, территории, а также о других этнических общностях (гетеростереотипы). Следует помнить о мифологично-сти этнического самосознания, что не означает его ложности: миф реален не по своему содержанию, а по свойственной ему мобилизующей силе.

1

Имперское против русского

К исходу существования дореволюционной России в стране не только не сложилась русская политическая нация, аналогичная европейским нациям-государствам, но даже общерусское политическое единство порою выглядело сомнительным. Сознание подавляющего большинства русского народа — крес­тьян — носило локальный характер, более широкое представление о нации и России стало у них возникать лишь в первое десятилетие XX века. По иронии судьбы, этот процесс был значительно интенсифицирован Первой мировой войной. Отсутствовали у русских и такие важные предпосылки превращения в политическую нацию, как значительная горизонтальная (по крайней мере до второй половины XIX века) и вертикальная (общество оставалось сегрегиро­ванным) мобильность, а также культурная однородность. Низы общества были

 

отделены от верхов не только политическими и социальными барьерами, они жили в различных культурных контекстах и пространственно-временных континуумах. Достаточно сравнить циклическое время и локальное, замкну­тое пространство крестьянской общины с линейным временем и большим, разомкнутым пространством европеизированной элиты.

Преодолеть эти качественные различия не удалось и православной церкви — своеобразной квинтэссенции русскости, призванной, казалось, занять место в центре формирующейся национальной общности. Однако, оказавшись под­чиненной имперским интересам, будучи (с начала XVIII века) тесно интегри­рованной в государство и откровенно им третируясь, церковь не смогла стать стержнем формирования русской политической нации. Более того, по мере ка­тастрофического падения авторитета церковных институтов дистанция между декоративным христианством секуляризованной элиты и народным правосла­вием увеличилась настолько, что они выглядели разными религиями.

Слабость и непроявленность политической (гражданской) ипостаси рус­ской нации до определенного времени успешно компенсировались ее высоко­развитым этническим самосознанием, опиравшимся на стройную и целостную мифосимволическую систему. Вместе с тем русская этничность (носителем которой выступала прежде всего крестьянская община) находилась в напря­женных отношениях сотрудничества-конфликта с имперским государством и олицетворяющей его элитой.

Этот конфликт был вызван характером российского государства, с XVI века все более зримо приобретавшим черты континентальной империи. Возник­шая вследствие длительной территориальной экспансии значительная этно­культурная и этнополитическая неоднородность, огромные размеры, импе­ратив сохранения территориальной целостности и выживания государства перед лицом постоянных внешних вызовов и угроз, присущие империи уни­версалистские ориентации выдвигали на первый план имперскую идентич­ность с ее приоритетами государственного (в идеале лишенного этнической привязки) патриотизма и династической лояльности.

Россия была далека от классической колониальной империи: в ней отсут­ствовала метрополия, не было имперской нации, ее стабильность обеспечи­валась интеграцией местной знати в полиэтничную имперскую элиту и бюро­кратию. Хотя имперское строительство осуществлялось ценой мобилизации преимущественно русских этнических ресурсов, это не компенсировалось льготами и преимуществами государствообразующему народу, даруя ему лишь обязанности и право жертвовать собою.

Опора на русских была объективно предопределена силой, в том числе био­логической, русской этничности, находившейся в период формирования им­перии в фазе своего бурного подъема. С начала XVI и до конца XVIII столетия численность великороссов (без украинцев и белорусов) выросла в 4 раза, тогда как французов — на 80 процентов, а итальянцев — на 64 процента[1]. Примерно тот же порядок цифр характеризует территориальный прирост России, не го­воря уже о том, что именно в это время страна приобретает положение влия­тельнейшей европейской силы, в ней создается «высокая культура» и т. д.

Не удивительно, что пассионарная идентичность русских вступила в проти­воречие с не менее пассионарной молодой империей, которая, питаясь русской этнической субстанцией, одновременно пыталась всецело подчинить ее государ­ственным интересам и навязать с трудом приемлемую имперскую идентичность.

Конфликт между русским этническим самосознанием и империей развора­чивался одновременно в двух плоскостях: идеальной — за «правильное» пони­мание служения русскому мессианскому идеалу и социально-политической — вокруг модели государства и стратегии формирования русской нации.

Центральный, корневой русский миф — особое предназначение русского народа в эсхатологической перспективе — пропитывал всю отечественную культуру, служа полем конкуренции влиятельных интерпретаций: в форме государственной идеологии, в форме старообрядческого взгляда (к началу XX века староверы составляли от одной пятой до четверти взрослого населе­ния России[2]) и позиции влиятельных эсхатологических сект, в форме квази­религиозных радикальных политических течений. Даже отвержение русской уникальности апеллировало к исключительной отсталости России, то есть тематизировалось тем же мессианизмом[3]. Но главным основанием конфликта служило не столько различное прочтение мессианского мифа, сколько различ­ные стратегии его воплощения в земную жизнь, разное понимание служения великой русской миссии. «Крестьянство соотносило "образ мы" прежде всего с самим собой, с народушком российским, а значит, считало необходимым не­сти свое служение исключительно по своему разумению (иногда — довольно глубокому и верному), московское, а затем имперское государство видело цель существования всего русского государственного организма в служении высше­му идеалу, ради которого готово было всех поставить под ружье, всех заверстать на весьма стеснительную службу. И никаких вольностей в отношении служе­ния не признавало. Крестьянская община, бывшая для себя самодостаточным "миром", для государства была не более чем фискальным инструментом»[4].

Народный образ государства и нации носил стихийно-демократический ха­рактер: «Русская земля» мыслилась федерацией самоуправляющихся крестьян­ских миров с нестеснительными централистскими инстанциями, а русская общность виделась вырастающей из локальных сообществ, то есть формиру­ющейся снизу. Для империи же на первом месте стояли государственные ин­ституты, фискальные и военные нужды, требовавшие абсолютного подчине­ния русских этнических интересов, а вектор строительства нации направлялся сверху вниз. Конфликт между двумя моделями государство- и нациестроитель-ства, между русской этнической идентичностью и имперским государством достиг своего максимального напряжения к началу XX века, вылившись в гран­диозную русскую смуту.

И все же не стоит абсолютизировать противоречия между русской этниче­ской системой и имперским государством, которые, нуждаясь друг в друге, могли также плодотворно взаимодействовать. Обществу было не обойтись без мощного государства — единственной силы, способной обеспечить создание и деятельность структур цивилизации в экстремальных российских условиях. Один из базовых русских мифов — миф служения — легитимировал в народном сознании несение государственных повинностей[5]. Правда, до той поры, пока государство рассматривалось как служащее, пусть и на свой лад, русскому мес­сианскому идеалу и пока признавался суверенитет монарха над русской этни­ческой системой. Если же царь оказывался «подменным» и/или служба — «обма­ном», то происходила делегитимация (частичная или тотальная) государства.

Наиболее ярким доказательством принципиальной возможности синтеза имперской и этнической идентичностей может служить русская армия, отли­чавшаяся исключительно высокими боевыми и моральными качествами. Буду­чи по своему характеру крестьянской и в этом смысле глубоко народной, она одновременно стала «главной социальной базой имперского сознания, почти не имевшего опоры в деревне». Не удивительно, что российские военные бю­рократы второй половины XIX века рассматривали армию как тигель, в кото­ром выплавится русская политическая нация[6].

Существовавшие между русским народом и имперским государством край­не напряженные отношения сотрудничества-конфликта способствовали уко­ренению специфически русской политической мифологии. Она характеризо­валась ярко выраженным дуализмом, где полюсу служения государству и даже его сакрализации противостоял полюс разрушительного бунтарства, разудалой вольницы и анархии. При этом отсутствовала или была слабо выражена идея «срединного пути» — понимания государства как инструмента, находящегося на службе общества, подотчетного народу и от него зависимого. (Вряд ли могло быть иначе, пока русские оставались дополитической общностью, а источни­ком и носителем суверенной власти выступал монарх или позже — коммунисти­ческое государство.) Упрощая, можно сказать, что русские либо покорствовали обожествляемой силе государства, либо бунтовали против всякой власти, любых навязанных институтов и форм социально-политического бытия. (По Дж. Бил-лингтону, русский социокультурный код — «икона и топор».)

Однако пресловутая русская покорность никогда не была квиетизмом или со­циальной пассивностью. Русские оказались исключительно деятельным наро­дом, иначе в суровых природно-климатических условиях крестьянство просто не смогло бы выжить. Русская территориальная экспансия также имела первым этапом именно народную колонизацию, прокладывавшую дорогу государству. Поэтому укорененный в современном массовом сознании патернализм, ори­ентирующийся на внешнее вмешательство или изменение обстоятельств, а не самоизменение, выглядит скорее советским, чем русским наследием.

Глубокий антагонизм между русским народом и империей вел к их взаимному ослаблению. «Политические, экономические и культурные институты общества, которое могло бы стать русской нацией, были уничтожены или истощены по­требностями империи, тогда как государство слабело от отсутствия этнической субстанции, неспособности по большей части вызвать к себе лояльность даже русских, не говоря уже о нерусских подданных. Интеллигенция, пытавшаяся сыг­рать роль посредника и создать "придуманное общество" как синтез имперской культуры и этнической общности, оказалась просто раздавленной между ними»[7].

Имперская власть не была чужда пониманию этого драматического вызова и начиная со второй половины XIX века пыталась выстроить новую стратегию идентичности, предполагавшую синтез государственных и этнических иден-титетов. Эти усилия были следствием и составной частью модернизации Рос­сии, которая в свою очередь определялась принципиальной необходимостью противостоять оказавшимся более эффективными, чем традиционные импе­рии, национальным государствам.

1

В рамках новой стратегии сочетались два подхода: а) этнический — русифи­кация России через использование механизмов институционально-админи­стративной интеграции и этнокультурной ассимиляции и б) гражданский — политическая и социальная модернизация, создание элементов гражданского общества. Это непоследовательное и внутренне противоречивое движение было направлено на превращение русских в имперскую нацию, ассимилиро­вавшую основные нерусские национальности. Подобная гипотетическая на­ция могла стать аналогом европейских политических наций, знаменуя пре­вращение Российской империи в де-факто национальное государство.

Европейский опыт свидетельствовал возможность ассимиляторского пути строительства политической нации в том случае, если этническое ядро государ­ства (в нашем случае — русские) доминирует культурно и политически, а также преобладает численно. В конце XIX века русские находились в империи в коли­чественном меньшинстве. Чем сильнее оказывалось давление русификаторской политики, тем больший размах приобретали национализмы нерусских народов, некоторые из которых продвинулись по пути модернизации дальше русских.

Проводившаяся государством культурно-языковая русификация компенси­ровалась экономическим, социальным, а в ряде случае — политическим ущем­лением великорусского населения. В конце XIX — начале XX века налоговое бремя жителей русских губерний было в среднем на 59 процентов больше, чем у населения национальных окраин. Русские, не будучи большинством в импе­рии, поставляли больше всего рекрутов в армию. В регионах преобладающего польского помещичьего землевладения русские крестьяне находились в поло­жении граждан второго сорта, подвергаясь тотальной дискриминации.

В то время, когда Россия выбрала ужесточение национальной политики, Австро-Венгрия обратилась к альтернативной стратегии расширения культур­ных и политических прав входивших в ее состав народов. Но эта линия точ­но так же не смогла сохранить «старую» империю, как и российская политика ассимиляторства. Вместе с тем унаследованная от советской историографии точка зрения о межнациональных противоречиях как одной из главных при­чин крушения Российской империи не выглядит убедительной. Национальный взрыв был скорее следствием, но не причиной развала имперских государ­ственных механизмов, эрозии принципа династической лояльности и импер­ской легитимности воспоследовавших в ходе Первой мировой войны.

Хотя в любом случае происходившая с середины XIX века смена этнополити-ческих приоритетов империи свидетельствовала о кризисе традиционных форм имперской идентичности и углубляла его. В отличие от «двуединой монархии» и оттоманской Турции России удалось преодолеть этот кризис не на путях созда­ния национального государства, а восстановив империю в форме СССР

Советское против русского

В Советском Союзе, как и в его исторической предшественнице — Россий­ской империи, на первом плане находилась имперская идентичность. Однако СССР удалось успешно решить (вопрос о цене в данном случае не обсуждается) основные задачи индустриальной модернизации, ликвидировать социальную сегрегацию, добиться политической и культурной однородности. Поэтому но­вая имперская идентичность приобрела современный облик, включив неко­торые важные черты политической нации: систему общих институтов и ком­муникаций, единую политическую мифологию, символику и ритуал, общую политическую культуру и т. д.

 

Все это воплотилось в интегральной категории «советский человек», озна­чавшей не только государственное, но и цивилизационное самоопределение. Альтернативный цивилизационный проект служил доминантой строительства новой политической (в коммунистической терминологии 1970—1980-х годов — «новой исторической») общности — «советского народа», который можно рас­сматривать как советский субститут западного понятия «политическая нация».

Процесс конструирования «советского народа» во многом предвосхитил попу­лярную на современном Западе политику мультикультурализма: акцент на поли­тическом единстве не исключал сохранения и даже поощрения этнокультурного своеобразия «советских наций» и этнических групп, хотя и в жестких политико-идеологических рамках. Другими словами, стержнем советской национальной стратегии была идейно-политическая, экономическая и социокультурная ин­теграция, а не этнокультурная ассимиляция. Более того, привязав национальную принадлежность к территории и введя ее паспортное установление, советский режим институциализировал этничность, следствием чего стало формирование наций и строительство «национальных домов» — квазигосударственных образо­ваний — даже там, где их исторически никогда не существовало.

Фундаментальное и драматическое противоречие советской национальной политики состояло как раз в том, что институциализация этничности на субго­сударственном уровне не сопровождалась институциализацией национально­сти на уровне государства в целом[8]. Хотя де-факто «советская национальность» и «советская нация» существовали, в общественно-политическом дискурсе эти понятия никогда не использовались из-за опасений спровоцировать рост эт­нической напряженности ввиду «отмены» наций как этнических общностей.

Институциализировав этничность, советская власть открыла возможность для воспроизведения в новых условиях старого конфликта между принципом имперской идентичности и этническими идентичностями возникавших (и су­ществовавших) наций. В теоретическом плане это выглядело противоречием между концепциями политической (гражданской, территориальной) и этни­ческой наций. Но противоречие, указывающее методологическую ущербность и политическую опасность их разведения и противопоставления. Понятия «эт­нической» и «гражданской» наций суть не более чем служащие упорядочиванию действительности идеальные типы, которые, если брать их в аутентичном, ве-беровском понимании, не могут служить аналитическим инструментом[9]. На деле речь должна идти о динамичном соотношении этнического и граж­данского аспектов единой общности. Именно советский опыт демонстрирует всю опасность их разрыва и тем более противопоставления. Предпринятая в СССР попытка одновременного конструирования лишенной в идеале этниче­ской привязки политической нации и формирования этнонаций изначально и была чревата конфликтом между этими двумя кардинальными направления­ми национального строительства. Причем, чем успешнее выглядела советская национальная политика, тем больше увеличивалась опасность. Только мощное и всеобъемлющее государство не позволяло актуализироваться этой угрозе.

Ввиду конечного фиаско глобального советского проекта возникает соблазн постфактум оценить советскую этнополитическую стратегию как заведомо провальную. 

ПОЛНОСТЬЮ -  http://svom.info/entry/306-russkie-protiv-imperii/

21 Августа 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Архив материалов