Загубленный талант. Памяти Валентина Распутина

14 марта 2015 года, за день до своего 78-летия, в Москве умер русский писатель Валентин Григорьевич Распутин. В откликах на его смерть уже не раз был употреблен эпитет «великий». Впрочем, так об авторе «Последнего срока» и «Денег для Марии» начали писать и говорить еще при его жизни, и это причинило писателю Распутину очень много вреда. Так полагает литературовед Олег Лекманов (НИУ ВШЭ), который по просьбе «Медузы» размышляет о роли Распутина в истории русской литературы.

 

Валентин Распутин дебютировал в середине 1960-х, в Иркутске, его первая книга «Край возле самого неба» вышла в 1966 году. Это «был тихий скромный парень, литератор, подражавший Хемингуэю и Аксенову (рассказ „Рудольфио“), нервный, ранимый», — вспоминает хорошо знавший молодого Распутина писатель-сибиряк. А иркутская подруга Распутина, как раз и послужившая прототипом главной героини рассказа «Рудольфио», набросала такой его портрет: «Я помню Распутина необычайно сдержанным, даже, так скажем, стеснительным. С Александром Вампиловым он дружил, по-моему, очень искренне, и в городе все их знали». «Распутин не был разговорчивым, — продолжает она. — Напротив, вечно молчал, а если говорил, то очень жестко и смотрел прямо в глаза собеседнику. Эта черта видимо впоследствии помогла ему стать лидером».

Спрос на новых лидеров в конце 1960-х — начале 1970-х годов был большим. Закончилась эпоха шестидесятников, необычайно много давшая советской культуре (прежде всего, в литературе и кино), но идеологически оказавшаяся несостоятельной. Лозунги: «Сталин был плохой, нужно вернуться к ленинским нормам!», «Построим социализм с человеческим лицом!» оказались раздавлены советскими танками в Праге в 1968 году. Именно тогда с глубокой периферии в центр литературной сцены выдвинулись философы, прозаики и поэты, искавшие принципиально другие, чем шестидесятники, не наивно-социальные ответы на мучительные русские вопросы. Среди них были и те, кого назвали «деревенщиками». Одним из их лидеров быстро сделался Распутин.

Истово, почти истерически любивший деревенскую Россию прошлого, Распутин отдал воспеванию этой России всего себя без остатка. Присмотримся чуть внимательнее к первому предложению, кажется, лучшей распутинской вещи — повести «Последний срок» 1970 года: «Старуха Анна лежала на узкой железной кровати возле русской печки и дожидалась смерти, время для которой вроде приспело: старухе было под восемьдесят». Какое слово здесь главное? Конечно же, «русской». Оно не без лукавства введено в текст почти на правах термина («русской печки», то есть — «не голландской»), но только у русской печки и должна умирать русская деревенская старуха, воплощение навсегда уходящей от нас дореволюционной деревенской России.

Соответственно, все русское в повести изображается как прекрасное, идиллическое: «И работа — дружная, заядлая, звонкая, с разноголосицей пил и топоров, с отчаянным уханьем поваленных лесин, отзывающимся в душе восторженной тревогой, с обязательным подшучиванием и заигрыванием друг с другом и дразнящим ожиданием угощения, для которого хозяйку заранее отпускали домой. После зимы это была первая работа в лесу, к тому же не очень трудная, и ее любили». А все советское показывается как отвратительное, механическое, дьявольское: «Погода и та стала путаться, как выжившая из ума старуха, забывать, что за чем идет. Люди говорят, что это от морей, которых понаделали чуть не на каждой реке». Или: «Женщины-то, особенно которые помоложе, они все как заводные куклы, одна на другую до того похожи, не отличишь, где какая. Их не рожали, на фабрике делали…

— По ГОСТу, — вставил Илья.

— Как ты говоришь?

— Я говорю, по ГОСТу, по государственному стандарту».

Эта почти откровенная ненависть ко всему советскому, да еще «протащенная» в советскую — изданную в СССР — книгу, дорогого стоила. За нее Распутину прощали и некоторую натужность, искусственность языка его персонажей (кто-нибудь когда-нибудь слыхал, чтобы живые люди говорили, как распутинские герои и героини?), и откровенную самоцензуру (чего стоит только «идеологически выдержанный» финал романа «Живи и помни»), и, наверное, самое главное — никто не упрекал Распутина за вторичность его концепции развития России в ХХ веке. Ведь противопоставление русского советскому (да еще и с подробным рассказом о смерти русской старухи, и с описанием того, как весело работали до революции, да еще и с высмеиванием советского новояза) встречается в напечатанном в СССР произведении другого писателя, которого как раз в это время нагло выталкивали из родной литературы и из родной страны — в «Матренином дворе» Александра Солженицына. Однако Распутина, повторюсь, никто стать более самостоятельным не призывал (к тому же Солженицына в советской прессе просто не упоминали), а совсем даже наоборот: быстро нашлись литераторы, убеждавшие и, увы, убедившие автора в том, что он гений, русский Маркес, лучший и талантливейший, etc.

К чему это в итоге привело? А к тому, что по-настоящему талантливый писатель сломался под тяжестью навешенных на него регалий, «не выдержал!», как выразился по отчасти сходному поводу Достоевский. Когда ненавистная советская эпоха кончилась и на смену ей на относительно долгий срок (дай Бог, не «последний») пришло время трудной, не всегда приятной, но все же свободы (русской свободы!), Валентин Распутин вдруг принялся воспевать сгнивший строй, дойдя в последние годы своей жизни до славословий Сталину! «Когда наша недалекая либеральная то ли элита, то ли шарашка, злобно ненавидящая Сталина, требовала, чтобы в юбилейные дни 65-летия Победы и духа Иосифа Виссарионовича нигде не было, не говоря уж о портретах вождя, она добилась этим только того, что и духа, и портретов будет гораздо больше, чем если бы она так нахально не выставляла свои ультиматумы фронтовикам да и всем нам. И правильно: не лезьте в душу народную. Она вам неподвластна. Пора бы это понять». Это не какой-нибудьВладимир Бушин утверждал, а автор «Рудольфио» и «Уроков французского».

Апофеозом деятельности «позднего» Распутина стало требование уголовного наказания для участниц «Pussy Riot». Русский писатель, требующий не милосердия и смягчения наказания, а его ужесточения! До подобного из авторов с высоким реноме раньше опускался только Михаил Шолохов в своей речи по поводу Синявского и Даниэля. Да и то, фигуранты тогдашнего дела все-таки были мужчинами, а не женщинами.

Безусловно, имя Валентина Григорьевича Распутина все же останется в итоговой истории русской литературы — уж точно как автора «Рудольфио» и других ранних рассказов. А какими эпитетами оно в этой истории будет сопровождаться, зависит от будущего той страны, за которую покойный болел всей своей душой.

P. S. Валентин Распутин будет похоронен в Иркутске. Отпевание писателя проведет патриарх Кирилл в храме Христа Спасителя 18 марта.

 

Олег Лекманов

Москва

https://meduza.io/feature/2015/03/16/zagublennyy-talant

16 Марта 2015
Поделиться:

Комментарии

Мэм , 1 Апреля 2015
Какая отвратительная статья. Господин критик, мнящий себя, несомненно, поборником свободы, готов навесить на писателя всех собак только за то, что тот имеет отличное от него, поборника свободы, мнение относительно животрепещущих проблем общества. Типичная либеральная манера- кто не с нами, тот бяка-бяка-бяка. По счастью, басня "Слон и Моська" ещё не забыта в нашем обществе.Вероятно, Моськадовстречи со Слоном, проповедовала свободу и демократию, уважение к оппонентам и проч. ))))
Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-читай

Архив материалов