Не хотят они туда. Григорий Ревзин о том, почему у нас до сих пор нет музея СССР

Борис Орлов. «Парад спортсменок», 2000-2012 годы

 

 

 

 

Фото: Собрание Ш. Бреуса

 

 

 

 

Как-то лет пять назад я вел в журнале Weekend проект "Неожиданные музеи" и успел описать штук 50 до того, как редакция оказалась завалена письмами от директоров музеев с просьбами, чтобы я этого больше не делал. Хотя я в основном восторгался невероятным богатством наших собраний, но делал это не в соответствии с тем, как директора представляли себе прекрасное, и у нас происходили взаимные когнитивные диссонансы, какие бывают у подравшихся собак или баранов. Я бросил, но осадок остался, и с этим осадком я оказался в Вене в Музейном квартале. Там на месте бывших императорских конюшен давно сделали некий музейный кооператив — пять или шесть музеев, каждый со своим директором, но при этом в сущности, если брать не с точки зрения административной, а для посетителя,— один музей.

Большинство музеев, которые я описывал,— они про советское время. Музей водопровода рассказывал про советский водопровод, а Красного Креста — про жизнь сил ГО и ЧС, а радиотехники — про советские приемники, ДОСААФ — про самолеты и немного даже про космические аппараты, все — про советское, не говоря уже про музей милиции, вооруженных сил и флота. Некоторые из них бывали в довольно-таки критическом состоянии, помнится, в музее ДОСААФ при переезде из коллекции потерялось даже несколько самолетов. И вот я подумал, что если бы их свести все вместе, то получился бы потрясающий музей СССР.

СССР был такой страной, которая любила себя музеефицировать, и на каждом заводе, в каждой отрасли, в каждом времени, от революции до позднего Брежнева, бесконечно образовывались музеи, коллекции, мемориальные комнаты и т.д.— и все это ежедневно и ежечасно уничтожается и уходит в небытие с людьми, которые это собирали и хранили. Это нужно спасти, это правильно сделать. Это был бы большой проект по спасению огромного советского наследия, которое гниет по подвалам, складам и бывшим мастерским.

Но вот что интересно. Придумав это лет пять назад, я не сидел, довольный полетами своих фантазий, а ходил с этим всюду, где можно. И в Министерство культуры, пока туда еще имело смысл ходить, и в московский департамент культуры (когда решали делать музей Москвы в Провиантских складах), и на ВДНХ (там, кстати, был музей СССР, но это такой был аттракцион для зевак, вроде музея секса или музея телесных наказаний), и к разным девелоперам, которым нужны были культурные аттракционы для новых районов,— в разные места. И никого не зажег.

СССР — невероятный разрыв между величием мира идей и тем составом предметов, которые от этой эпохи остались

Москва так устроена, что здесь время от времени какая-то культурная институция или идея остается без места и начинает жить виртуальной кочевой жизнью — мигрирует из проекта в проект, пока не умрет или где-нибудь не осядет. Некоторое время такой идеей было новое здание Театра мимики и жеста, которое я в каких только затеях лужковского девелопмента ни встречал, потом Дмитрий Медведев предложил создать у нас музей науки, и он теперь то на ВДНХ планируется, то вокруг башни Шухова, то у университета, то в Сколково, то на ЗИЛе. Но вот музей СССР как-то не зажил такой жизнью — никто им не увлекся.

По-своему это даже забавно. Мы так много говорим об СССР, так много о нем думаем, так много оттуда берем — от идеалов соцобеспечения до политического словаря журналистов,— что, казалось бы, сомневаться в значительности этого исторического явления — это значит прямо идти под статью о фальсификации истории. Но при этом коллективный опыт людей, которые в принципе готовы реализовывать такие проекты, говорит — не-а. Нету там ничего, не надо этого делать.

Причем по отдельности можно. По отдельности музеефикации достойны революция, война, Афганистан, освоение космоса, ядерный щит, ГУЛАГ, писатели, поэты, ученые, калькуляторы, радиоприемники, противогазы, меню ресторанов и столовых и творчество доведенных советской властью до ручки душевнобольных. Собственно все это и составляет то бесконечное разнообразие музеев, которые наполняют Москву,— я описал 50, а их штук 300. Каждый ценит в СССР что-то свое, а все вместе — нет, не надо. До известной степени это свидетельствует в пользу органичности проведенной Анатолием Чубайсом процедуры приватизации.

Илья Кабаков когда-то придумал про советские изделия термин "плохая вещь": имелось в виду, что весь вещный ряд советского времени — неважно, идет ли речь о бутылке, табуретке, автобусной остановке, ластике и т.д.,— тронут какой-то пленкой неудачности, неточности, неблагополучия. Все — от мостовых до неба — действительно было каким-то, как выражались в школе, "мылким на ощупь", Кабаков, собственно, и пытался передать эту особую склизкую тактильность вещного ряда. СССР — невероятный разрыв между величием мира идей (всеобщего равенства и мирового господства) и тем составом предметов, которые от этой эпохи остались. Именно поэтому мысль сделать музей СССР не вызывает энтузиазма, вещи оскорбляют тех, кто увлечен идеями.

Но с другой стороны, палка-копалка в музее доисторического общества, при всем своем непрезентабельном виде, не заставляет усомниться в том, что древний человек думал о Боге. Вероятно, качество советской табуретки — помните, такой выкрашенной зеленой краской — не должно само по себе заставлять сомневаться, что эти люди мечтали о мировом господстве. Вот именно сидели на ней и мечтали.

Оказываясь в таком музее, мы бы могли чувствовать свое всемирно-историческое значение хотя бы в роли подопытных в прошлом

Вообще-то музеи возникают тогда, когда кто-либо — группа лиц, или государство, или какая-нибудь организация — вдруг осознают, что сделанное и прожитое ими настолько уникально и значительно, что достойно музеефикации. Вот, скажем, пока городская канализация была просто сами понимаете чем, никакого музея им в голову не приходило сделать, но постепенно она превратилась в сложнейшую инженерную систему, совершенно уникальную и невероятно умно придуманную, и это так восхитило ее создателей, что через некоторое время возник музей Мосводоканала. Музея СССР нет постольку, поскольку, видимо, не находится группы лиц, кто считал бы, что СССР — достойное и значительное явление. Вы не слушайте, чего они говорят,— вы посмотрите, чего они делают или, вернее, чего не делают. Не хотят они туда. Тем более что современный музей — это обязательно вовлечение, интерактивность, погружение, а погружаться как-то не тянет.

Но я-то думаю, что музей СССР должен быть предельно традиционным. Это было "научное" общество, в том смысле, что странная разновидность науки превратилась в нем в религию — и ровно так, с соблюдением всех научных методик, его и надо делать. Все эти предметы, которые уже отобраны временем — тем, что их сохранили по красным уголкам и ведомственным музеям, все они должны быть выставлены с максимально подчеркнутой научной подачей — с происхождением этой табуретки, технологией ее изготовления, географией ее распространения и хронологией ее производства. Как сами они выставляли минералы или сушеных мух. Оказываясь в таком музее, мы бы могли чувствовать свое всемирно-историческое значение хотя бы в роли подопытных в прошлом. В Москву в год приезжают порядка 4 миллионов иностранных туристов, и большая часть из них потому, что здесь был центр мирового эксперимента, который поставило над собой человечество, пытаясь построить коммунизм, а жители России, как передовой отряд человечества, согласились быть подопытными. Это очень важная для человечества история, и странно, что в Москве нет места, где бы они могли на это посмотреть.

И даже не для иностранных людей это могло бы быть важным. Потому что представьте себе, что вы, например, значительное лицо, тоскующее от того, что государь-император мало вспоминает вас добром. Такие случаи бывают и описаны и в русской литературе, и в средневековых арабских сказках. И вот вы вдруг — раз, и делаете музей СССР. И говорите, мол, государь-император, изволите видеть, вот музей СССР, я сделал. Конечно, это должно быть не фуфло какое-нибудь, а явление значительное, но если соединить вместе сотню музеев из одной только Москвы, то значительный эффект возникнет сам собой. Причем это же быстро можно сделать, за год-два. И государь, узнав о такой вашей доблести, возможно, вспомнит вас добром.

Черт, я не знаю, как увлечь этим людей. Но я хотел бы сделать такой музей.

 

http://www.kommersant.ru/doc/2601587

Григорий Ревзин: построить индустрию туризма в Москве можно на предъявлении культурного образа СССР

Григорий Ревзин
Григорий Ревзин

«Полит.ру» продолжает публикацию выступлений на экспертных семинарах, посвященных разработке стратегии Москвы. Семинары проводятся совместно с Российской академией народного хозяйства и госслужбы при президенте РФ. Разговор, посвященный проблемам развития туризма, продолжает искусствовед, специальный корреспондент издательского дома «КоммерсантЪ» Григорий Ревзин.

Когда у нас был праздник, 850-летие Москвы, московское правительство к нему выпустило сборник трудов членов московского правительства. Он открывается статьей Юрия Михайловича Лужкова о Москве как социокультурном организме, которая начинается неожиданной цитатой. Юрий Михайлович начинает с того, что древнеримский философ Цицерон определял город и задачи города таким образом, что в городе нужно поддерживать отеческие традиции и не слишком привлекать в него чужих. Потому что большое присутствие «чужих» может эти традиции нарушить. Не знаю, почему Юрию Михайловичу попался Цицерон, а не Платон, который все это обосновал, но установка была именно такая. И когда мы говорим о туризме, возникает вопрос, хотим ли мы изменить эту ситуацию. Есть туризм, а есть и индустрия туризма, это разные вещи.

Мы сегодня живем в доиндустриальную эпоху, у нас мануфактурный туризм. То, рассказывали про устройство ваших хостелов, – это типичная мануфактура, энтузиасты, семейные предприятия. Индустрии туризма в Москве нет. Правда, в силу того, что город очень большой, «домашнее производство» позволяет принимать до миллиона туристов в год (звучавшие цифры про 4 млн – это просто иностранцы, включая легальное СНГ, а не туристы ). Это означает, что в Москве просто нет туризма. Аналогичные цифры по Риму, Парижу –19, 17 миллионов. Даже по Петербургу – 4 миллиона туристов при 4 миллионах населения. То есть у них 100% от населения города, а у нас 8-10%. Хотим ли мы его развития? У нас есть такая задача? Тогда вопрос в том, кто ее субъект. Московское правительство хочет развития туризма? С какими целями?

Была советская индустрия туризма, но это идеологическая индустрия. Она приобщала жителей Воронежа к Москве как столице нашей Родины. И иностранцам показывала успехи социализма с лицом Москвы. Этой индустрии больше нет. Другие цели у правительства Москвы – это экономические цели? Культурные? Их надо хоть немного определить. Я не знаю, как их определять, не очень понимаю, есть ли они.

Когда мы говорим об индустрии туризма, то все рассказы о том, что нужно расширить ассортимент интересных мест, – это совсем неверно. В этом году я ездил в Шанхай на всемирную выставку. Вот ты входишь во французский павильон: Нотр-Дам, Ренуар, круассан, Диор. Все, больше ничего нет. Входишь в испанский павильон: коррида, футбол, Пикассо. Больше ничего. В России по идее должны быть Кремль, Большой театр, Толстой и Достоевский. Но там этого не было. Там был сон Незнайки, употребившего грибов.

Марина Хрусталева говорила о том, что в Москве трудно найти здания архитекторов-авангардистов первой половины ХХ века. Если приехать в Иерусалим, чтобы посмотреть святые места – пожалуйста, но если интересно посмотреть современную архитектуру, такого путеводителя ни на каком языке, кроме иврита, ни в одном магазине вы не найдете. И сведения о том, кто построил еврейский квартал в Иерусалиме, приходится искать в научном сборнике. Это к вопросу о раскладе знаний. Это везде более локальные события, более сложные, которые интересны небольшому количеству людей.

Для индустрии важен очень ограниченный набор мест, который нужно продвигать всюду. И именно на него, как на манок, привозить туристов. У них это Нотр-Дам и Ренуар, а у нас почему-то Незнайка. Всемирная выставка – это просто обмен визитными карточками для туризма. И нам там не очень понятно, чем мы занимаемся.

Если говорить, какого рода туризм в Москве возможен, надо понимать, что существует туризм глобальный и локальный. Есть места, которые «генерят» глобальные события. Туризм Нью-Йорка, Лондона, Рима – это мировой туризм. Там происходят премьеры, выставки. На эту тему тоже существует индустрия. У нас задан вопрос «Туризм в Москве как глобальном городе», но, понимаете, есть индустрия культурных событий глобального города. Мы хорошо ее знаем по примеру Гуггенхайма, когда одна выставка гоняется по всем местам, которые претендуют на глобальность. Москва на сегодняшний день глобальных событий в культуре не порождает вообще. Это важно осознавать. Просто нет таких событий, которые разносятся на весь мир. У нас есть только локальные события, это показывает очень четко, и это определяет образ туризма.

Бренд Москвы более или менее понятен, он сам собой сложился. Для России это такое место, которое тянет из нее все соки, это город больших денег, большой власти, больших пороков, которые мучают всю Россию. Для Запада Москва – это город без правил, город авантюризма, город без закона, больших денег, большой власти, больших пороков. Эти признаки вообще-то сильно пересекаются. Поездка в Москву – это такое сошествие в ад. Здесь можно попасть в авантюру, опасную, интересную атмосферу, где можно или очень обогатиться или погибнуть. Это экстремальный урбанистический туризм. В этом плане бренд сильный, но не знаю, хотим ли мы его развивать? Хотим ли строить индустрию именно на нем? Тут невольно думаешь, что Юрий Михайлович в чем-то прав: может быть, действительно лучше жить отечественными установлениями и не особенно манить «чужих» такого рода искушениями.

Это довольно богатая тема, игра на ощущении, что Москва – это такое Инферно, изнаночная сторона мира, или вообще другой мир. Он, конечно, оформлялся через миф об СССР. Нужно понимать, что для мира СССР и являлся таким инфернальным местом, а СССР – единственно узнаваемый бренд, который существует от России в мировом масштабе. Я не уверен, что русский архитектурный авангард знают в масштабах индустриального туризма, в локальных кругах знают – архитекторы, критики, интеллектуалы. А в индустриальных – нет (если нам нужно 20 миллионов туристов в год). Но СССР знают, это как раз не проблема. И все части СССР у нас могут работать на этот имидж. Это касается архитектуры и т.д. Но знание об СССР в Москве получить трудно, оно не предъявлено. У нас пласт СССР вообще очень слабо предъявлен. Вы входите в Политехнический музей, вот вход, советская раздевалка, 1960-х годов, с вворачивающимися крючками, а вот, за телефонной будкой, лежит атомная бомба, изделие №1. Она сама, просто из нее вынут атомный заряд. Вот такая лежит вещь. Это ведь в принципе главная вещь ХХ века. К ней должен быть организован путь, шествие, в конце нужно на карачках ней подбираться: очень страшно. Самая страшная вещь. А сейчас она просто валяется. Естественно, никто не понимает, что это такое.

И если говорить о каких-то конкретных предложениях, я бы просто предложил московской мэрии подумать об организации музея СССР.

Это был гигантский социальный эксперимент, главный эксперимент ХХ века в истории человечества. Он интересен всему миру. Но, понимаете, делать музей для иностранцев мы не очень хотим. А нашим не так интересно смотреть советскую историю.

Я в свое время делал серию статей про московские малые музеи. Их получилось порядка 80 с разными экспозициями. Они выходили в «КоммерсантЪ-Weekend» в качестве серии. Среди них есть очень интересные места, есть не очень интересные, но около 40 из них связаны с историей СССР. Все они загибаются. Музей Красного креста и полумесяца, Музей радиотехники, Музей Мосводоканала, еще чего-то. У нас есть потрясающее место – бункер на Таганке на случай ядерной войны – подземелье, оно музеефицировано. Но реально, если вы туда приходите, там можно собрать и разобрать автомат Калашникова и надеть противогаз. Больше ничего. То есть курс НВП там повторяется школьный, там огромные пространства, и это, конечно, несомненный ад. Ты туда спускаешься и очень остро ощущаешь, что такое СССР. Если все эти экспозиции свести туда, и сделать там большой музей СССР, это будет опознавательный знак. Для этого вообще не нужны инвестиции – это пространство есть. Пропускная способность там отвратительная, всего один лифт, но есть прямой проход из метро в этот музей. В случае атомной войны там был предусмотрен выход в метрополитен, на Таганку, его можно открыть.

Если нужна такого рода идентичность, – да, она в Москве достижима. Работа по восстановлению культурной памяти об СССР и предъявление этого образа – это мощный ресурс для брендирования Москвы. И считаю, что это вполне пристойный имидж города для развития туристической индустрии. Музеефицировать плохо отрефлексированную историю, к которой у нас весьма сложное отношение – это проблема. Но все индустрии туризма связаны с операциями секвестра истории. Египтяне тоже не в восторге от Пирамид, но что поделаешь? Они бы хотели показывать Мубарака, но его никто не смотрит.

Если у нас есть индустрия и есть экономическая задача зарабатывать на туристах, привозить их сюда 4-20 миллионов, то это все начнет работать. Если нет, и мы делаем только усилия в области идеологии, то возникают определенные сомнения в осмысленности такого разговора. Потому что, повторяю, Юрий Михайлович в этом смысле прав: мы живем по Цицерону, а точнее – по Платону.

Если же говорить о внутреннем туризме, то он в Москве абсолютно не актуален, поскольку любой человек в России хочет попасть в Москву за деньгами. И это настолько сильная мотивация, что ехать сюда изучать Мельникова из Воронежа можно только в качестве какой-то дополнительной темы. У нас нет задачи притягивать людей из России в Москву: их здесь и так очень много. По оценкам МВД, 10 миллионов постоянного населения и столько же приезжих. Какой туризм? Вы о чем?

http://polit.ru/article/2011/12/30/revzin/

Подробнее:http://www.kommersant.ru/doc/2601587

4 Января 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-читай

Архив материалов