Алексей Навальный дал первое интервью из-под домашнего ареста

Навальный: «Остается только хлопать друг друга по плечу и помнить, что другой страны у нас нет»Алексей Навальный. Фото: Денис Вышинский / ТАСС
 
Предыдущее интервью с оппозиционером Алексеем Навальным на Slon вышло около года назад. Он тогда только-только набрал 27% на выборах мэра Москвы, превратившись из популярного блогера в политика федерального масштаба. С тех пор у Навального появилась уголовная судимость по делу «Кировлеса», из-за которой он больше не может участвовать в выборах. С февраля этого года он находится под домашним арестом в своей квартире в спальном районе Москвы Марьино и за изменениями в стране наблюдает оттуда.
 
Теперь у него дома стоит беговой тренажер как единственная возможность двигаться. Ему запрещено пользоваться средствами связи, поэтому новости он узнает из бумажных газет и распечаток интернет-страниц. «Так парадоксально я приблизился к образу жизни чиновников категории "А"», – шутит Навальный, встречая нас в своей квартире. Месяц назад суд разрешил ему общаться с журналистами, и свое первое интервью под домашним арестом он дал нашему изданию.
 
Илья Шепелин: Поясни для начала, о чем тебе можно общаться с прессой, а что запрещено.
 
Алексей Навальный: Говорить можно обо всем. Изначально условия ареста предполагали, что мне запрещено общаться со всеми, кроме моих близких родственников, чтобы я не смог оказывать влияние на свидетелей по делу «Ив Роше». Это уже само по себе абсурдно, потому что все свидетели по делу как раз мои близкие родственники. Но думаю, изменение условий ареста произошло благодаря тому, что Европейский суд в очень короткие сроки принял к производству мое дело. Теперь мне не запрещено общаться со всеми, кто не является свидетелем по делу. Есть, правда, еще пункт, по которому мне запрещено комментировать дело «Ив Роше». Но я с самого начала говорил, что не буду этого пункта придерживаться. Он абсолютно неконституционен и абсурден. Я не собираюсь молчать о том, как против меня фабрикуется дело.
 
Шепелин: Правда думаешь, что сейчас Европейский суд по правам человека имеет какое-то значение для России? Нам никакое международное право не помешало забрать Крым. Частные дела в Страсбурге на этом фоне кажутся совсем уж мелочами.
 
– Это безусловно так. Видимо, решение о моем домашнем аресте было принято, когда в Кремле понимали, что теперь им можно делать любые вещи. Хорошо еще, что домашний арест, а не СИЗО. Но система сложная. В процессе решения принимают участие прокуроры, судьи, следователи. Каждый из них хочет прикрыть сам себя. Почему они смягчили мне условия домашнего ареста? Потому что у них есть внутренняя судебная процедура: Европейский суд что-то отменит, кому-то придет взыскание, что-то придется делать. Поэтому людям приходится иногда выполнять свою часть работы в соответствии с внутренними ритуалами.
 
Шепелин: Ты теперь настолько не важен властям, что твоей судьбой распоряжаются мелкие чиновники?
 
– Принципиальные решения, конечно, принимает Путин. Я, наверное, вхожу, как это принято называть, в круг вопросов номенклатуры Путина. Это те вопросы, по которым к Путину нужно прийти с красной папочкой, чтобы тот поставил свою резолюцию. Что с моим делом сейчас происходит, непонятно. Потому что из-за Крыма, Новороссии, санкций очередь людей с красными папками на вход к Путину огромна. Если в 2011 или 2012 году мое дело было в приоритетах и до Путина с моей папкой можно было добежать в два-три дня, то сейчас невозможно добраться и в 33 дня. Но все равно нужно дойти. Поэтому сейчас никто не понимает, что со мной делать, и это видно по тому, как идет процесс. Все потерпевшие и свидетели в суде дают показания в мою пользу, судья хлопает глазами, прокуратура тоже не совсем понимает, что делать, и к заседаниям вообще не готовится, не особо читает материалы дела. Все понимают, что будет день Икс, когда Путину все-таки донесут мою красную папочку и он что-то решит. Но до того момента на нижних слоях муравейника просто пытаются сделать как-то так, чтобы ничего не вышло до одобрения начальства.
 
Шепелин: Времени у тебя сейчас свободного, как понимаю, достаточно. Много думаешь о том, кто и как собирается распорядиться твоей жизнью?
 
– Давно перестал об этом задумываться. Потому что иначе можно сойти с ума. Тут невозможно что-то спрогнозировать или проанализировать. Вот есть Путин, который, судя по последним действиям, делает большое количество иррациональных поступков. Какие факторы влияют на него: плохое настроение, поругался с родственниками, доволен в этот день он больше Ротенбергом, чем Тимченко, – мы не знаем. Процесс принятия решений абсолютно закрыт – даже для людей в правительстве, которые сами часами сидят у него в приемной. Мне тем более нет смысла ломать над этим голову. Даже три года назад, когда против меня возбуждались уголовные дела, гадать было бессмысленно. Когда первые уголовные дела возбуждались против меня, было ясно: это делается, чтобы я уехал. Первый раз меня привлекли к уголовной ответственности, когда я должен был вернуться из Йеля. Второй раз они это сделали, когда у меня были билеты в отпуск – и они пообещали мне предъявить обвинение через неделю, просто ожидая, что уеду и не вернусь.
 
Они хотят, чтобы я остановил свою деятельность. А я свою деятельность не хочу останавливать. В рамках этой парадигмы мне и остается действовать. Что там им придет в голову, это уже не мое дело. Поскольку они захватили всю власть в стране, то послезавтра они всем оппозиционерам по списку могут у подъезда кирпичом по голове настучать. И что делать? Всем бояться и не выходить из подъезда?
 
Иван Давыдов: Ну, допустим, насчет того, выходить из подъезда или нет, тебе теперь проще принимать решение, чем другим.
 
– Ну да.
 
Шепелин: Что остается делать? Я даже не буду говорить о том, какая сейчас развернулась информационная война против «национал-предателей», и о том, что от повестки оппозиции трехлетней давности почти ничего не осталось.
 
– Я могу честно сказать: я совсем не разделяю общего уныния и переживаний по поводу «84 процентов» по одной простой причине. Ты 88-го года рождения, а я – 76-го. Поэтому я помню, как в передаче «Время» показывали сюжеты про доктора Хайдера в Америке, ведущего «смертельную голодовку» в течение девяти месяцев. И в 1986 году это кажущееся сейчас анекдотом поддерживали 99%, а не 84%.
 
Ничего нового в манипуляциях общественным мнением нет, и не стоит сильно переживать из-за этого. Если я своими глазами видел, как ведущая в новостях достала коробочку, открыла, и там лежала блестящая и сверкающая медаль имени доктора Хайдера, то теперь меня никаким Дмитрием Киселевым не проймешь. Все меняется достаточно быстро. Социологические рейтинги шатаются туда-сюда. Ельцин побеждал когда-то в Москве с поддержкой 96%, а спустя короткое время его рейтинг был 4%. А потом он опять выиграл выборы (правда, мы знаем, каким образом). Меня это никак не демотивирует.
 
Кроме того, когда определяешься с жизненным выбором, становится намного легче. Если бы я жил каждый день, выбирая между своей деятельностью и выездом из страны, я, может, еще как-то заморачивался бы по этому поводу. Но я изначально вторую альтернативу отбросил. Извини, это пафосные слова, но другой России у меня нет. Мне сейчас 38 лет, и доживать, видимо, я буду здесь. Здесь живут мои дети, моя жена. И сто сорок миллионов человек еще вместе с нами. Да, если ситуация ухудшится, то много образованных и замечательных людей уедет, нам их будет очень не хватать. Но 139,5 миллиона останутся. И мы будем среди них. И мы будем жить в России. С такой властью или с другой. Поэтому нам остается жить здесь и делать все возможное, чтобы эту власть изменить.
 
Шепелин: По поводу эмиграции люди делают разный выбор. Например, как твой ближайший соратник Владимир Ашурков, который покинул страну, когда здесь на него заводили уголовное дело.
 
– Он уехал – в том числе и по моему совету. Это был рациональный выбор. Когда я что-то делаю, я это делаю совместно с другими людьми, с моими соратниками. Если все будут сидеть под домашним арестом, мы сможем, конечно, продолжать нашу деятельность, но это будет очень проблематично. Ашуркову в тот момент было важно оставаться на свободе. Поэтому я ему активно советовал уехать. Я не хотел, чтобы его прихватили. У нашей системы сбора средств есть хороший плюс и защита – она прозрачна, и мы собираем мелкой розницей с людей. Но администрирует этот процесс Ашурков. Под домашним арестом заниматься финансами, письмами спонсорам пришлось бы мне – а так этим продолжает заниматься Ашурков, и я этим очень доволен. У нас в Партии прогресса семь человек в политсовете, из них против четырех заведены уголовные дела. Ашурков уехал, чтобы продолжать работать. Остальные остались здесь.
 
Шепелин: А в чем сейчас, под домашним арестом, заключается твоя деятельность?
 
Полностью - http://slon.ru/russia/navalnyy_ostaetsya_tolko_khlopat_drug_druga_po_plechu_i_pomnit_chto_drugoy_strany_u_nas_net-1168842.xhtml         Полностью 
 
9 Октября 2014
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-читай

Архив материалов