ЗАЧЕМ РОССИИ СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО? Часть -1

 

 

DOMESTIC_LYNX

Мне давно хотелось написать о нашем сельскохозяйственном опыте, да всё как-то недосуг было, и вот наконец приступаю.

Началось так. К 2004 году мы заработали кое-какие деньги на торговле. (Вешалками, вешалками – теми самыми, от которых отказался гордый Тоня Монтана, но, конечно, не только ими, а много чем). И встал вопрос, куда вложить заработанное. Тогда нормальные люди вкладывали в недвижимость, которая резво росла в цене, и в акции Газпрома со Сбербанком, которые тоже росли. Но мы решили не делать как все и придумать что-нибудь особенное. Кто-то сказал: посмотри, куда бежит толпа и беги в другую сторону, иначе ты получишь то же, что и толпа. Вот мы решили сбегать в другую сторону. Много не заработали, зато развлеклись пробежкой.

Почему именно в сельское хозяйство? Тогда поговаривали, что надо вкладывать в землю, в сельское хозяйства. Во-первых, земли, как сказал, кажется, Марк Твен, больше не делают, а во-вторых писали, что-де количество пахотной земли в мире уменьшается, земли истощаются и выводятся из оборота, так что производство еды обещает быть перспективным промыслом. Было и ещё одно соображение, проходившее, так сказать, фоном. Я прежде работала лет пять в итальянской фирме, занятой в агробизнесе, и мне это дело нравилось. Высокотехнологичное сельское хозяйство и хорошая переработка, т.е. пищевая промышленность, - это интересно. Будь у меня вторая жизнь – непременно посвятила бы её агробизнесу. Животноводству, скорее всего… Но поскольку второй нет – хорошо бы что-то сделать и в первой.

Поговаривали ещё, что сельское хозяйство в обозримом будущем будет чем-то вроде нефти: ценным, всем нужным, страшно доходным. Ну а поскольку к дележу природных ресурсов мы не поспели – надо ухватить хотя бы землицы. А году в 7-м-8-м цены на сельхозпродукцию устойчиво росли, и это тут же поспешили объявить неким глобальным трендом. Многие тогда начали скупать земли, и мы почувствовали себя прозорливыми и предусмотрительными, чего на самом деле, конечно, не было.

На самом деле, множество, если не большинство, вещей в жизни делается дуриком, на авось. Это потом, когда удастся, начинают выдумывать, как они это всё обдумали и рассчитали. Экономический расчёт – вообще очень ненадёжное дело. В него свято верят только преподаватели экономики и другие далёкие от реальной хозяйственной деятельности люди. Кейнс был совершенно прав, когда с иронией относился к прогнозам и расчётам. И объяснял почему. Чтобы на расчёт можно было бы хоть как-то полагаться, надо, чтобы все наличные тренды сохранились, а в жизни так не бывает. Поэтому предприниматель действует не на основании расчёта, а просто в силу игры природных душевных сил «активного сангвиника», как он выражался. В деловом успехе всегда много положительного, напористого, с наглинкой волюнтаризма: вот хочу – и сделаю. Найду возможности, а не найду – сделаю вопреки невозможности. Именно так объясняются повсеместно встречающиеся факты: два магазина в совершенно одинаковых условиях, один загибается, другой – процветает; впрочем, я несколько отвлеклась.

И вот возвращаюсь я как-то из Ирландии, меня встречает муж и прямо в аэропорту объявляет: «А я купил колхоз». Я несколько опешила, но ничего – слушаю дальше. Оказалось, что не колхоз – совхоз, естественно, бывший. И даже не один – два; второй, правда, маленький. Это в Ростовской области, в Сальском районе, в степи, километров сто двадцать от Ростова. В Ростов он, собственно, попал совершенно случайно: поехал помочь кому-то по части информатизации бизнеса, там познакомился с неким Петровичем – хозяином этих самых совхозов, которыми тот овладел в процессе приватизации. Как это случилось – мутная история, как, впрочем, и сам Петрович. Ветеран Афганистана, лет 45-50, бизнесмен с криминальным привкусом. Последнее, впрочем, в тамошних местах – дело самое рядовое; главное, чтоб не беспредельщик. У Петровича дом из красного кирпича в пригороде Ростова, в стиле эпохи первоначального накопления: огромный и в форме сундука. Впрочем, в ростовской области все дома похожи на сундучки.

В бывших совхозах царила обыкновенная постсоветская разруха – как физическая, так и организационная. Петрович выкачивал из хозяйств всё, что мог. Попросту говоря, он забирал зерно, какое удавалось вырастить и уберечь от расхищения и отправлял на продажу. В этом состояла его единственная хозяйственная операция. И, надо сказать, кое-что он выручал. При этом ухитрился набрать долгов под залог этих хозяйств. Уплатив его долги, муж стал владельцем половины его компании. Впоследствии, поняв, что Петрович, не ориентирован на хозяйственную деятельность, а только на единовременный хапок, - выкупил и вторую половину. Петрович удалился в Сочи, накупив инвестиционной жилплощади: тогда это казалось страшно перспективно - ввиду олимпиады. Сейчас он не знает, что с этими квартирами делать: продать их невозможно, а снижать цены не дозволяет какая-то там местная мафия.

Любопытно, как наши знакомые реагировали на то, что мы стали лендлордами. Все русские крутили пальцем у виска: сельское хозяйство, считается у нас в России, лучший способ потерять деньги. А один знакомый воротила строительного бизнеса даже не поленился приехать ко мне, чтобы я отговорила мужа от этого безумия. Вкладывать деньги, - учил он, - можно только в недвижимость. Запомните: в не-дви-жи-мость. Она никогда не подведёт, она всегда растёт, она всегда в цене. Любопытно, что я ни разу не заработала на недвижимости, хотя пыталась. Как-то не складывается: то не то куплю, то цены упадут. Сын зарабатывает, но он-то сам строит.

А вот иностранцы были в восторге. Особенно шведы. Они говорили, что это истинно мужское дело – пахать, сеять, производить еду. Сами-то они производят швабры. Рассказывали про какого-то своего друга, который арендовал поля на Украине, где настоящий русский чернозём, как она говорили, путая Россию с Украиной. В германском племени (а шведы – германское племя) живёт укоренённая в коллективном бессознательном мечта о каких-то тучных восточных чернозёмах, на которых колосятся … да много чего колосится.

То, что я увидела в нашем новообретённом поместье, имело мало вдохновляющий вид. Есть такая картина – «Всё в прошлом», так вот в совхозе тоже было всё в прошлом. Когда-то это было процветающее хозяйство, так называемый совхоз-миллионер. Основан он был в 1927, не то 28-ом году по инициативе, как говорят, самого Будённого. Недаром неподалёку стоит памятник легендарной тачанке, изрядно обветшавший. Совхоз (недаром он носил имя известного полководца) создавался для вполне понятной цели – кормить Красную армию и выращивать для неё коней. Коней извели ещё при Хрущёве (казаки до сих пор печалятся), хотя у нас там есть несколько коняшек, на одной из которых училась ездить наша дочка, и даже парочка верблюдов – для экзотики. В 80-х годах совхоз разбогател. Тогдашний директор (которого мы впоследствии отыскали в Москве, о чём расскажу попозже) ухитрялся получать кредиты и вообще выбивать казённые деньги на мелиорацию, в результате чего образовалось 2,5 тыс. га поливных земель, на которых выращивали овощи. Сейчас от них осталось дай Бог пятьсот, остальное – растащили, сдали на металлолом. Мы пытаемся восстанавливать, но частнику это не посильно, это дело государства. Среди теоретиков государства и права есть мнение, что государство как таковое возникло тысячелетия назад в междуречье Тигра и Евфрата ради координации мелиоративных работ. «Чего один не сделает – сделаем вместе» - вот для чего нужно государство. Собственно, все крупные работы по осушению, обводнению, проведению каналов – словом всё, что у нас в оны дни называлось «Сталинским планом преобразования природы» - всё это посильно только государству. Недаром в Италии, например, такие работы проводились при Муссолини, а при демократии – кишка тонка; сейчас только в режиме поддержания. В те времена в области Венето осушили малярийные болота, сейчас там цветущий сельскохозяйственный край.

Перед развалом ничто в совхозе не предвещало упадка: колосились зерновые, которые вовремя удобрялись, осуществлялась борьба с вредителями, даже сельскохозяйственная авиация была. Несколько самолётиков сохранилось, но получить на них разрешения – себе дороже. Мало того, была уж совсем экзотика – штатная должность энтомолога (специалиста по насекомым). Потому что если вовремя заметишь вредителя – побороть его гораздо легче, чем в запущенном случае. Был цех по изготовлению комбикорма, который постепенно развалился и к нашему приезду больше напоминал склад металлолома. Было начато строительство цеха по переработке картошки, по сушке лука. Сушёный лук – это чисто армейский продукт, больше его, кажется, нигде не используют, а в армии кладут в суп.

Особенно удручающее впечатление на меня произвела развалившаяся новая школа. Перед самым крахом возвели кирпичную коробку новой школы. А потом – словно всё оборвалось: государство устранилось, новый собственник не за тем пришёл, чтоб школы строить. И коробку просто бросили. За несколько лет она выветрилась, обвалилась, частично разобрана для домашних хозяйственных надобностей. Дети учатся в старой, построенной ещё до Великой Отечественной войны. Тогда эта школа производила, по-видимому, вполне солидное впечатление. Там висит табличка, что её тогдашний директор ушёл на фронт и погиб. Школа запущена, давно не крашена, но видно, что учителя стараются: какие-то выставки поделок, рисунков…

Да, кстати. Школа была построена из кирпича, изготовленного на местном кирпичном заводике, на совхозном. Кирпич не ахти, но для невысоких построек – вполне.

Был в совхозе и так называемый Дом быта: всякая починка, парикмахерская. Я познакомилась с бывшей парикмахершей, работавшей там. Она вспоминает о прошедших днях, как о потерянном рае, а обо всём, случившемся после (приватизация, новые собственники) – как о каре небесной. Впрочем, её семья, как и все, получили свой земельный пай, который они либо продали нам, либо сдают в аренду, получая натурой – зерном. Быть какими-то там собственниками – никто не мечтал, все хотели жить, как жили, постепенно улучшая свои жизненные возможности. Все работали в совхозе, получали зарплату, держали скотину на подворье, подворовывали понемногу корма; кое-что покупали легально по льготным ценам… Ростовские станицы не были депрессивными и малолюдными, как в Центральной России. Кое-кто уезжал в города, но там и городов-то особых нет – просто большая станица. Любопытно, что некоторые из когда-то уехавших, сейчас возвращаются: на селе не то, что лучше, но всё-таки можно как-то прокормиться, а в райцентрах иной раз и работы не найдёшь. Так что поток миграции в Сальской степи направлен в противоположную общепринятой сторону.

Был в совхозе и Дом культуры, построенный в стиле сталинского ампира – с колоннами, торжественным холлом при входе. Кажется, был некий, довольно красивый, стандартный проект домов культуры. Сегодня там иногда показывают кино, но никаких кружков и секций – давно нет: это порождение советской власти вместе с нею и умерло. Но остались – розы. Они цветут как-то сами по себе вокруг дома культуры, вокруг пекарни. Там, кстати, пекут вкуснейший хлеб и всякие плюшки. А роз в Ростовской области много: и вокруг домов, и на бензоколонках.

Мы купили там домик, приличный, с садом, где сама собой вырастает клубника, малина, вкусные вишни. А вот яблони как-то не очень растут. Наш сосед, бывший военный лётчик, ныне пенсионер, замыслил объединить наши два сада и ухаживать за обоими, а урожай куда-то сдавать. Я охотно согласилась: мне достаточно того, что я соберу, когда буду приезжать. Но что-то не заладилось. Бывший лётчик увлёкся изготовлением какого-то особого самогона и про яблоки забыл.

Приехав туда впервые, я вышла за околицу и попыталась приглядеться к местной природе и по возможности её полюбить. Но как-то не получилось. Всё-таки наша лесная зона – несравненно красивее. Зато по весне в степи вырастают мелкие тюльпанчики – красные и жёлтые. Даже удивительно, что современные махровые тюльпаны произошли от этих непритязательных цветочков. В тот же день, среди тюльпанов, я нашла настоящий гадюшник: клубок змей всевозможных размеров – от толстых матёрых гадов до мелких гадиков-деток; они грелись на весеннем солнышке и при моём появлении даже не пошевелились. «Поскольку змея – символ мудрости, - решила я, - наверное, мой приезд сюда должен принести мне некую мудрость, понимание, вникновение в суть вещей». Дело в том, что я давно занимаюсь толкованием сновидений, а также и расшифровкой посланий судьбы, которые она, судьба, шлёт нам в виде каких-то странных жизненных происшествий, случайный встреч и т.п. Эти символические послания я расшифровываю точно так же, как символы сновидения: ещё неизвестно, где сон, а где явь. Может, нам всё это снится, верно? Вот так я поняла встречу со змеями. Впрочем, мой более приземлённый муж сказал, что это предвещало погружение в настоящий серпентарий, где все шипят и кусаются, чем и оказалась кадровая работа во вновь приобретённых хозяйствах. Верными оказались оба толкования: мы попали в гадюшник, который прибавил нам мудрости.

 

 РАЗВАЛИНЫ ЖИВОПИСНЫЕ И НЕ ОЧЕНЬ

В прошедшем мае мы были с нашими самыми успешными продавщицами – победителями соревнования в Венеции. Ездили там на разные экскурсии и, понятно, смотрели в окно автобуса. Венето – самая богатая и процветающая область Италии, с развитым сельским хозяйством. Там, на бывших болотах, выращивают виноград, овощи, да много чего выращивают. И вот что бросилось в глаза – руины. Живописные такие, прямо-таки театральные руины. В Италии строят из кирпича, поэтому и руины соответственно – кирпичные: где три стены, где две с половиной, а где полторы. Некоторые кирпичные останки живописно оплетает плющ – просто как на романтическом живописном полотне. Поля при этом исключительно ухоженные, просто любо-дорого посмотреть. Виноградные ряды ровненькие-ровненькие, а у начала каждого ряда – розовый куст. Не ради красоты посажен, а ради дела: роза первая почувствует нашествие вредителей и просигналит. Отчего же руины, коли всё так прекрасно? Что там было – в этих кирпичных домах? А было это жильё. Фермеров, которых итальянцы называют «земледельцами» (слово «крестьянин» у них не принято, считается не то что обидным, но как-то низким что ли, намекающим на отсталость и беспросветность). Ну ладно, пускай будут «земледельцы. А дома-то они почему побросали? И кто тогда вылизывает поля – листик к листику, травинка к травинке? Происходит вот что. Сельхозпредприятия укрупняются. Сильные скупают слабых, мелких. Это объективный процесс. «Раскрестьянивание», о котором столько лили слёз в перестройку, идёт повсюду. Дети фермеров не хотят перенимать родительское занятие, находят что полегче и позавлекательнее. Поучившись в городе и получив городскую профессию, - уходят. А отцовский надел – продают. В Италии да и во всей Западной Европе особой трагедии в этом нет: ну уехал он город за десять километров, ну и ладно. Земледелие – занятие не слишком прибыльное, чтобы получить приличный доход, нужно иметь предприятие значительного размера – вот и происходит естественное укрупнение. Тем более, что в Италии очень маленькие наделы: 10, 12, 14 га, 40 уже порядочно считается. А фермерские дома – просто бросают. Продать хотя бы и за бросовую цену – не получается, никому не нужен усадебный дом среди полей. Снести и вывезти – денег стОит. Вот и строит- разрушается памятник бывшей жизни. 

Руины, разрушения – это часть жизни, обратная сторона созидания. О «созидательном разрушении» говорил когда-то Ницше. Меняются формы жизни, её технологии, и вот на месте старой фабрики – стильный лофт. Мне очень нравится стиль лофт – творческая переработка прошлого. А во Франкфурте мы недавно были в стильном довольно дорогом ресторане «Депо»: там действительно было трамвайное депо, о котором напоминают разные технические штучки, стильные чёрно-белые фотографии. Развалины имеют свою ностальгическую эстетику, они неизбежны, как старость и смерть, и не стоит длить отжившее. Но это о разрушении созидательном. А бывает разрушение – разрушительное. Это когда что-то разрушается, но ничего лучшего – не возникает. А жизнь в результате этого разрушения ухудшается и примитивизируется, откатывается назад. Это как раз наш случай. 

Повсюду у нас можно видеть развалины – сельских домов, так называемых молочно-товарных ферм, где когда-то держали коров, складов, элеваторов, картофелехранилищ – да всего. Это на селе. А в городах – зияют пустыми чёрными окнами красно-кирпичные цеха. Их я во множестве видела в Туле. Я уж не говорю о поливной системе, например. Один из читателей спросил, можем ли мы получить кредит на восстановление этой системы. Ответ: однозначно нет. Это немеряные, неподъёмные деньги, которые НИКОГДА не окупятся. Некоторые вещи может делать только государство, и делать их надо, даже осознавая, что это не окупится никогда. То есть прямым образом не окупится. Но жизнь в результате подобных работ повысит своё качество, труд станет производительнее, народ – богаче. 

Как, почему могла прийти в голову поразительная по нелепости идея распустить колхозы-совхозы, разделить землю на «паи»? Каким именно образом крестьяне, не привычные работать иначе, как в колхозе или совхозе, вдруг станут работать сами по себе, да ещё не имея никаких орудий труда? Откуда они возьмут трактора, на что купят семена, кто будет у них агрономом, зоотехником, ветеринаром? Они заплатят ветеринару-фрилансеру? В какие головы могли забрести такие удивительные фантазии? И самое поразительное, что эти фантазии вынашивались и были реализованы именно тогда, когда во всём мире была выраженная тенденция к укрупнению хозяйствующих субъектов! Вот это самое поразительное. 
Постыдную роль в этом деле сыграла наша народолюбивая интеллигенция, все эти писатели-деревенщики, с умилением расписывающие идиллические нравы дореволюционной деревни, которую изнасиловали мерзавцы-большевики. От описания ужасов коллективизации плавно перешли к проклятиям колхозам-совхозам, а от этого – к воспеванию мужичка-единоличника. 
В нашем русском сознании есть какой-то фундаментальный дефект: мы не понимаем, на каком мы историческом этапе живём, в каком наш народ находится историческом возрасте. То нам вдруг кажется, что мы в светлом будущем, в мире ино и нано. Сто лет назад, когда капитализм в России ещё далеко не развился и не проявил всех своих созидательных потенций, у нас было решено, что капитализм у нас загнивающий, умирающий и канун социалистической революции. А в конце ХХ века мы вдруг решили, что можно вот так взять и вернуться в дореволюционные времена, и даже не в дореволюционные, а в мир буколической фантазии. 
Вполне допускаю, что буколические фантазёры и не думали, что кто-то всерьёз примет их фантазии и даже попытается реализовать на практике.

ПРОГРЕССИВНЫЙ УПАДОК 

Сегодня принято говорить об успехах сельского хозяйства. Даже Премьер Медведев в Давосе говорил о России как о потенциально великой сельскохозяйственной державе. Ну, потенциально-то, может, оно и так, а вот как обстоит дело в реальности? Вот сегодня у нас в сельском хозяйстве прогресс или упадок?

Главный аргумент в пользу прогресса: раньше, при коммунистах, Советский Союз закупал зерно, а теперь – зерно экспортируется. Помню, в Перестройку просто стон стоял по поводу закупки зерна за границей: национальный позор. Какой-то писатель-деревенщик очень художественно описал, как некий крупный аграрный деятель едва не в слезах признавался ему в 63-м что ли году: «Сегодня чёрный день в моей жизни: Россия впервые купила хлеб за границей». Перестроечные щелкопёры вытащили из каких-то сомнительных архивов хлёсткое высказывание, приписуемое то ли Черчиллю, то ли Джону Кеннеди: «Я думал, что умру от старости, но похоже я умру от смеха: Россия покупает хлеб». И полоскали-полоскали этот импорт хлеба, пока не убедили всех в страшном упадке советского сельского хозяйства. 

А сегодня – вот счастье-то, светлый праздничек! – мы опять вывозим хлеб. Этот самый хлебный экспорт давно превратился, по нашему милому обычаю, из вопроса хозяйственно-практического в вопрос философски-идеологический. Экспорт зерна стал зримым доказательством наших побед в реформировании экономики; он же начертан на знамёнах российского либерализма. Вот и г-н Ясин, научный руководитель Высшей школы экономики, как-то по "Эху Москвы" рассказывал, что при большевиках мы хлеб ввозили, а теперь вывозим, и это большое достижение, оно наглядно свидетельствует о преимуществах либерализма перед «совком». 

Это вообще давнее милое свойство нашего интеллигентского мышления – превращать вопросы практические, специальные в некие философские или даже религиозные постулаты. В этом проявляется леность мысли, интеллектуальная обломовщина. Николай Бердяев справедливо говорил, что русский интеллигент в своём мышлении тяготеет к элементарным идеям и умственных одноходовкам – он называл это «карманным катехизисом». Так вот вместо того, чтобы внимательно обдумать и обсудить какой-то вопрос в сложном сцеплении всех обстоятельств, мы – рраз! – и извлекаем из фокуснического цилиндра какой-нибудь слоган, или цифирку какую-нибудь, или фактик – вроде этого самого экспорта зерна. И сразу всё становится ясно, идейные противники разбиты наголову и посрамлены, размышлять больше не о чем и можно предаться умственной обломовщине. 

Так вот экспорт зерна как знак процветания – один из пунктов этого карманного катехизиса. 

Я замечала, что не только в голове г-на Ясина, но и во многих мозгах существует такая лубочная картинка: при царе-батюшке Россия была крупнейшим экспортёром хлеба, пол-Европы кормила. Потом пришли большевики и своими бесчеловечными экспериментами довели сельское хозяйство до ручки. В результате при Хрущёве, а паче того – при Брежневе стали мы зерно ввозить, что является позором большевистского режима. Но вот пришёл рынок и прогресс – и всё поправилось: Россия снова в рядах экспортёров зерна. Налицо большое достижение. Странно вообще-то: мы видим поля, зарастающие берёзками, но при этом – прогресс…

Что же происходило и происходит на самом деле?

До революции зерно в самом деле вывозили, но ценой постоянного недопотребления внутри страны. Почитайте позднюю публицистику Льва Толстого: как бедно и попросту голодно жили крестьяне в Тульской деревне, в той же Ясной Поляне. «Хлеб испекли с лебедой — такой дурной, что есть нельзя, и в нынешний день баба утром сходила побираться в деревню, вёрст за восемь. В деревне этой праздник, и она набрала фунтов пять кусочков без лебеды пирога, которые она показывала мне. В лукошке было набрано корок и кусочков в ладонь, фунта 4. Вот все имущество и все видимые средства пропитания» - деловито рассказывает Толстой. Это не роман, это статья «О голоде». Крестьянская семья, способная дотянуть до следующего урожая на своём хлебе, считалась богатой. Таких было процентов 20 (по свидетельству Толстого). 
На Украине, откуда мои предки с отцовской стороны, было гораздо сытнее, но ведь там чернозём.


Сегодня аналогично обстоит дело с минеральными удобрениями: их увозят за границу, оставляя на родине экологический ущерб от химического производства и поля, истощённые хроническим недовнесением удобрений.

К тому же вывозили хлеб преимущественно степные помещики – те, чьи земли примыкают к южным портам. Там были крупные латифундии, обрабатываемые батраками, - они-то и поставляли зерно на экспорт. А срединной России – только бы самой прокормиться было. Примерно то же самое происходит, между прочим, и сегодня. Сегодня железнодорожные тарифы столь высоки, что делает невыгодным экспорт "дальнего" зерна.

Сталинская индустриализация была во многом оплачена хлебом: других массовых экспортных продуктов тогда у России не было. Этот хлеб был в значительной мере отнят у голодных.

В 60-70-х годах, когда советская экономика окрепла, начали ввозить фуражное, т.е. кормовое зерно. Почему так происходило?

При гармонично развивающейся экономике для достижения продовольственной безопасности страна должна производить примерно одну тонну зерна на душу населения в год – простая такая формула. Тогда хватит всем: и людям, и скотам бессловесным, и в резерв. При СССР до этого уровня недотягивали, вот и докупали недостающее. Покупали, сколь я осведомлена, дешёвое фуражное зерно, что разумнее, чем покупать мясо. Душевое потребление мяса и молока было в РСФСР выше, чем сегодня в России.
В 1986-1990 гг. производилось по 750 кг зерна на душу населения в год, а надо 1000, вот разницу и докупали. В этот период, в конце жизни РСФСР, расход зерна на кормовые цели был 71-75 млн. тонн. Сегодня – 37-38.
В настоящий момент Россия производит зерна меньше, чем когда-то производила РСФСР, примерно на 20 млн. тонн в год. За последние пять лет в среднем производилось 88,7 млн. тонн в год. Производство зерна на душу населения составляет 620 кг. Это на 13% ниже «совковых» показателей и на 38% - оптимальных показателей. В урожайный 2009-й собрали 97,1 млн. тонн, продали за границу 21,8 млн. тонн.

Я не считаю, что продажа зерна за границу – это ужасно, равно как не считаю, что это прекрасно и вдохновляюще. Это хозяйственное решение, обусловленное совокупностью нынешних обстоятельств жизни. Не блестящих, прямо сказать. Изменятся обстоятельства – будут и другие решения. Вполне допускаю, что при объективном ПОДЪЁМЕ сельского хозяйства зерно опять придётся закупать. Продавать уж, во всяком случае, не придётся. И это будет – прогресс, а не упадок. Вообще, нельзя вот так по одному факту определить, где прогресс, а где упадок. Так делают демагоги и политические жулики, но себя-то заморачивать не надо! 

Если в ближайшем пятилетии будет реализовываться Доктрина продовольственной безопасности и экономической доступности продовольствия (так это, кажется, называется) и потребление мяса на душу населения увеличится с нынешних 58 кг в год до 65-70 (при норме 81), а молока - с нынешних 240 кг в год до 270-280 (при норме 392), потребуется на кормовые цели 10-12 млн. тонн зерна в год дополнительно.
Вот так обстоит дело с экспортом зерна. Гордиться тут нечем.

Особенно не располагает к гордости тот факт, что происходит прогрессивное истощение земли. А это в один год не поправишь! 
У нас производятся фосфорные и калийные удобрения. Но значительная часть уходит на Запад. Нормы внесения удобрений сегодня - от 3 до 5 раз меньше, чем при СССР. В результате недовнесения удобрений возникает элементарная пищевая неполноценность продуктов, которые производятся. Происходит деградация почв. Чернозём, которым мы привычно гордимся, уменьшается год от года. Не компенсируется даже вынос питательных веществ из почвы. Хозяйства не имеют средств покупать достаточно минеральных удобрений и они уходят на Запад. То есть что получается: мы конкурируем с западными субсидируемыми фермерами за наши собственные минеральные удобрения и проигрываем в конкурентной борьбе. 

Сильно уменьшилось внесение органики. Нет навоза, потому что очень мало скота. Да, навоз давно перестал быть единственным удобрением, но остался единственным средством накапливать гумус и поддерживать структуру почвы. Мы заездили нашу почву, как тощую деревенскую клячу. Стараемся, как можем, улучшить положение, но до оптимальных норм внесения – далеко. И так во всех хозяйствах, даже лучших. Мы хоть севообороты соблюдаем, а некоторые и этого не делают, в результате почва деградирует ещё сильнее. 
Слабая альтернатива органике – резка и запахивание в почву соломы (современный комбайн имеет эту функцию).

23 Марта 2013
Поделиться:

Комментарии

Структура почвы улучшается. Но при разложении соломы она вытаскивает из грунта азотные соединения. Почва на некоторое время беднеет азотом, следовательно, требует удвоения дозы селитры. Никто не может себе этого позволить – просто по денежным соображениям.

А качество пшеницы напрямую зависит от удобрений. А вот урожайность определяется количеством влаги и когда она, влага, выпала. Расчёт простой, ему научили наши агрономы: 350 мм влаги – это 35 ц с га пшеницы. В Белоруссии можно получать до 90 ц, т.к. там влажно, а бедные почвы можно улучшить химией. В Англии, в Голландии до 90. Под полив можно ставить овощи, но не зерновые, зерновые не выгодно.

Борьба за влагу в Ростовской области велась издавна. Проводились работы по снегозадержанию. Был после войны т.н. «Сталинский план преобразования природы» - по нему были насажены лесозащитные полосы. У нас они состояли главным образом из смеси акации с диким абрикосом – «жердёвкой». В них гнездились птицы, грибы росли -какие-то странные, не такие, как у нас в Центральной России, но съедобные и даже вкусные. Сейчас лесополосы в значительной части порубили на топливо, что-то сгорело, когда выжигали стерню (что запрещено, но делается). В результате урожайность падает ещё и поэтому. Такой вот наблюдается прогресс.

А как я сама стала экспортёром зерна?

В 2004 г. мы купили два бывших совхоза в одном из самых зерновых зон России – в Сальской степи. Когда-то за эти земли казаки бились насмерть: там и памятник стоит легендарной тачанке. К 2004 году "эффективный собственник", овладевший хозяйствами после капиталистической революции, выкачал всё, что мог, и набрал долгов. Собственно, уплатив его долги, мы завладели половиной хозяйств, а потом, поняв, что иметь с ним дело невозможно, т.к. ориентирован он строго на сиюминутный хапок, выкупили и вторую половину.

Уж скоро две пятилетки мы пытаемся наладить работу. Кое-что начало вырисовываться в последнее время: восстановили севообороты, полностью разрушенные "эффективным собственником", стараемся вносить больше удобрений… Наработался кое-какой опыт.

И вот в 2009 г. организовали компанию по экспорту зерна за границу. Только сделали несколько «ходок» - экспорт запретили. Потом, впрочем, разрешили. Возим в Турцию небольшими баржами, которые только и можно использовать в мелководном Азовском порту (в том самом, построенном ещё Петром I). Через нас экспортируют и другие близлежащие хозяйства: они не умеют взаимодействовать с заграницей, да и побаиваются, а через нас им удобнее.

Трудно ли найти контрагента за границей? Вообще-то возможности есть, хоть и не безграничные. Традиционные рынки зерна устоялись. Для таких, как мы, есть Турция, Восточное Средиземноморье, Арабские страны. Европа, Америка – там свои торговые связи, и пускают нас туда с большим трудом. Помню, мне привелось разговаривать с известным итальянским зернотрейдером. Так он не растаял даже от моего итальянского языка, что обычно случается с итальянскими переговорщиками. Он стал въедливо и подробно расспрашивать не о качестве зерна, а кто мы такие, сколько работаем, кому уже продавали, словно не зерно у меня покупает, а замуж берёт. Так и не купил ничего.

Прежде была возможность продажи фуражной пшеницы на рынки Восточной Европы, т.к. их комбикормовые заводы были настроены на наши пшеницы. Они хотели большие партии, т.к. надо технологию надо настраивать под каждую партию. Но потом ЕЭС переориентировало эту работу на своих фермеров.

Почему мы вывозим зерно? Да потому что использовать его особо не на что. Зерно у нас кормовое, а кормить некого: скотину извели. В наших хозяйствах "общественного" животноводства нет. Разводили поначалу овец, были и свиньи, но потом мы не совладали с массовым, прямо-таки промышленным, воровством кормов и животноводство ликвидировали. Скотину держат селяне на подворьях, уток-гусей разводят (там есть пруды). За аренду земельных паёв мы платим им зерном, которым они и кормят личную свою скотину.

А баранчики были хорошие, курдючные. Их курдюки, содержащие сало, используют российские мусульмане, которые, как и православные, хотят есть солёное сало, а Аллах свинину есть запретил. В начале нашей аграрной карьеры мы привозили баранов и в Москву. Помню, мы как-то раз с мужем ездили договариваться куда-то на зады Долгопрудного с личностями зловещего вида о поставке живых баранов. Но эти граждане «на лицо ужасные, добрые внутри» нас не обманули, и сделка прошла благополучно.

Про животноводство напишу отдельно. По правде сказать, мне до сих пор обидно, что мы его извели. Всегда обидно с чем-то не справиться.

Подобные процессы происходят и в других хозяйствах – вот и образуются умиляющие либералов "излишки зерна". Причина этих излишков – вовсе не в невесть откуда взявшемся процветании (его нет и близко), а всего лишь в разгроме животноводства. В нашем хозяйстве его нет просто физически, а в целом по стране поголовье уменьшилось вдвое. А ведь именно животноводство – главный потребитель зерна. Нет его – высвобождаются "излишки", вот и секрет "процветания".

По уму, с государственной точки зрения, импортировать мясо - не выгодно и не разумно. Гораздо умнее пропустить зерно через свинью или корову, а не вывозить просто так. Животноводство – это, так сказать, второй передел, ценность продукта возрастает. Но животноводство на порядок труднее как бизнес, чем полеводство, хотя бы потому, что требует единовременных и больших инвестиций: в оборудование, в племенных животных.

Вот так обстоит дело с экспортом зерна на самом деле.

http://domestic-lynx.livejournal.com/

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro krisis

Архив материалов