Больше 70% россиян живут в состоянии затяжного стресса.

По оценкам Всемирной организации здравоохранения, больше 70% россиянживут в состоянии затяжного стресса. В СМИ рассказывают о семейных убийствах с самоубийством в финале, подростковых суицидах, самоубийствах онкологических больных. На этом фоне Роскомнадзор запретил средствам массовой информации называть причины суицидов. Между тем, эпидемиологи ВОЗ считают, что с самоубийствами в России — «вялотекущая чрезвычайная ситуация». По просьбе «Медузы» журналистка Катерина Гордеевана протяжении нескольких месяцев встречалась с врачами, членами семей, в которых произошли самоубийства, а также с теми, кто задумывается о суициде — чтобы понять, как помочь людям, оказавшимся на грани жизни и смерти. Имена некоторых героев изменены.

«За несколько часов до того, как моя жизнь, без всяких преувеличений, развалилась на две половины, я написала пост на фейсбуке, — рассказывает35-летняя Марина, редактор журнала о культуре. — Это не был пост отчаяния или просьба о помощи. Это был обычный, благополучный, миленький пост о нашей собачке. Смешной, собравший много лайков. Да, оказывается, я его написала поздним вечером, в прекрасном настроении. А утром мой муж покончил с собой».

До этого — десятилетие счастливой семейной жизни с одаренным и непохожим на других человеком. И три года депрессии и нарастающих психологических проблем, с которыми Марина и ее муж то пытались справиться самостоятельно, то искали и не находили нужных специалистов. Но все эти проблемы были, так сказать, внутренним семейным делом. Со стороны их семья как была, так и оставалась — спокойной и счастливой. Нормальной.

«Наверное, я могла получить помощь, если бы, условно говоря, искала в интернете информацию по ключевому слову „суицид“, — говорит Марина. — Но до этого знания я прошла в одиночку все круги ада и все поисковики, прочла тонны информации. И все это — задним числом, пытаясь справиться с болью… Только мужа уже не вернешь».

На похоронах мужа Марина, кажется, плакала одна. Остальные сто человек стояли молча. «Как же так можно, — бросит в сердцах кто-то из друзей, — уйти из жизни, повесив весь этот ад на жену и дочь».

Сейчас, спустя год после самоубийства мужа, Марина пытается понять, что жевсе-таки произошло: он был очевидно талантливым, успешным, везучим, трудоспособным, обаятельным, безусловно умным и еще более безусловно любимым человеком. «В том, что он был любим, он точно не мог сомневаться, я ручаюсь, — говорит Марина. И добавляет: — Он был необычным. И это имело обратную сторону».

На протяжении всей их совместной жизни и в последние три года, которые оказались очень тяжелыми, Марина верила: «Особый человек имеет право на свою, особую жизнь». Но никто из тех, с кем встречался и беседовал муж Марины, у кого находился «под наблюдением», кому семья платила деньги, не ставил вопрос ребром: или специализированное учреждение, или непредсказуемый конец. Ничто не указывало на то, что муж Марины находится на грани самоубийства. «Мы попадаем в эту историю с закрытыми глазами, — говорит Марина. — Откуда здоровый и прежде никогда не сталкивавшийся с такой болезнью человек может понять, чем закончится дело с его родственником — по сути, больным человеком, если он сам не врач? И где ответственность структур, которые копаются в человеческой психике? Почему никто и никогда не ставил меня перед выбором: хочу я жить с человеком, теряющим личность, но живым, — или оказаться у той черты, у которой я оказалась?»

Марина до сих пор пытается определить точку невозврата, момент, когда муж стал потенциальным самоубийцей, а она — не заметила. «Я была слепой, равнодушной, я не хотела смотреть правде в глаза, я была наивной? Откуда пост про собаку? Или, может, все дело в болезни мужа? Правда ли это была тяжелая клиническая депрессия? А может, шизофрения? Маниакально-депрессивныйпсихоз? Мы, конечно же, наделали ошибок — он, я, врачи, но есть ли среди нас виноватые? Кто — он? Тяжело заболевший человек виноват в своей болезни? Или я, пытавшаяся найти такое решение, чтобы он не просто существовал, а продолжал оставаться собой? А я могла это решить? Я могла знать, что нужно спасать жизнь, а не личность? Врачи, которые мне этого не сказали, но старались как могли? Но они всего лишь врачи, не боги».

Пытаясь прокрутить трагические события своей жизни обратно, Марина утверждает: сегодня в России не существует очевидного пути, по которому могли бы без испуга пойти родственники потенциального самоубийцы. Мало того, никакого алгоритма — как себя вести в критической ситуации близким — в открытом доступе нет.

Хотя, на самом деле, и алгоритм, и люди, способные прийти на помощь имеются. Но о них никто не знает, а значит найти их быстро и именно тогда, когда ситуациявот-вот выйдет из-под контроля — невозможно.

«Были ли какие-то особые знаки надвигающейся трагедии? — спрашивает потерявшая мужа Марина. И сама отвечает: — Нет, просто вечером мы хорошо поговорили, что было так неожиданно на фоне происходящего в последние месяцы кошмара». Кошмаром Марина называет то состояние мужа, когда он становился недосягаем для близких, замкнут, угрюм, безволен и неэмоционален. Или наоборот — взрывался без повода, чтобы потом опять погрузиться в депрессию. «Хорошо поговорить» Марине с мужем удалось в тот вечер, как она полагает, на фоне антидепрессантов, которые выписал мужу новый врач — и муж почувствовал себя значительно лучше. «Все это придало ему сил и уверило меня тем вечером, что у нас есть надежда, — говорит Марина. — Я написала тот смешной пост в фейсбуке и пошла спать».

Задним числом Марина узнает: человеку, находящемуся на грани самоубийства,вообще-то никто не прописывает антидепрессанты. Но будет уже слишком поздно. «Ответственность, с которой сталкивается профессионал, перед которым сидит человек с очевидной клинической депрессией, огромная, — говорит тренер Института экзистенциально-аналитической психологии и психотерапии, психолог Вита Холмогорова. — Ведь иногда даже бывает так, что человек еще сам себе не сформулировал эту мысль — о добровольном уходе из жизни. Но депрессия его сжирает, механизм запущен… И то, что у нас сейчас всем раздают антидепрессанты, это чудовищное преступление. Вы понимаете, как это работает? Вот человек в депрессии. Допустим, он как-то когда-то даже думал о добровольном уходе из жизни. У него нет сил даже встать с кровати за стаканом воды. И вы даете ему антидепрессанты. Что происходит? У него появляются силы и решимость сделать этот роковой шаг».

Фото: Davide Monteleone / Salt Images

Эпидемия

«Информация о том, что Россию захлестнула эпидемия самоубийств, — это преувеличение или даже миф, — считает руководитель отдела суицидологии Московского НИИ психиатрии, профессор Евгений Любов. — Но, как и любой миф, он правдоподобен».

По данным Любова, в 2015 году — впервые с середины 1990-х — Россия покинула десятку стран с наибольшим уровнем суицидов в мире, переместившись на 14 место с показателем в первом квартале — меньше 19 летальных случаев на 100 тысяч населения. Критической ситуацию, по классификации ВОЗ, принято считать, когда в стране совершается больше 20 самоубийств на 100 тысяч населения. Так что, вырвавшись вперед, Россия недалеко ушла от мрачных конкурентов.

По мнению Любова, «тенденция к снижению уровня указывает на социально-экономическую стабилизацию в стране». Однако никакой уверенности в том, что ситуация продолжит улучшаться, у профессора нет. Коллега Любова, психолог Вита Холмогорова и вовсе полагает, что «фон стабильности началом-серединой 2015 года, скорее всего, будет исчерпан. Все больше людей говорит об общей подавленности и страхах, связанных с ожиданием мрачного будущего».

По мнению психотерапевта, кандидата психологических наук, члена Международной ассоциации семейной терапии Анны Варги, ситуация будет становиться только хуже: «Наше общество теперь находится в социальном регрессе. Общий уровень народной тревоги высок и высока степень реактивности: люди управляются извне, а не изнутри себя. Не взгляды и идеи управляют, а только потребность снизить сиюминутную тревогу любым путем. По возможности, большинство пытается избегать тревожных тем по собственной воле, а не потому, что „кто-то сверху велел“».

Социологические исследования только подтверждают опасения психологов и психиатров. Директор по коммуникациям ВЦИОМ Алексей Фирсоврассказывает: «Уже полтора года восприятие жизни у граждан России определялось двумя расходящимися векторами: один из них, идеального порядка, был задан политической повесткой и был направлен вверх за линию горизонта; второй, материальный, определялся текущей экономической ситуацией и имел нисходящую направленность. Первый тренд явно доминировал весь последний период, продолжает доминировать и сегодня, но картина мира постепенно приходит в равновесие. При этом преобладание негативных оценок пока относится не к текущей ситуации (россияне в основной части считают положение дел приемлемым), а к ожиданиям. Снижение оптимизма в отношении будущего — тревожный симптом. Этот фактор ведет к сжатию экономики потребления, отказу от долгосрочных стратегий, эффекту „замирания“. Что, в свою очередь, усиливает фобии».

В таких сложных ситуациях на помощь загнанным в тупик людям могли бы прийти специалисты. Но, согласно исследованиям Фонда общественного мнения, 78% россиян никогда не были на приеме у психолога. А 57% и в будущем исключают возможность обращения к специалисту.

Разумеется, никто из опрошенных даже в самом страшном сне не представляет себя или своих близких на грани самоубийства. Но даже если бы кто-тои задумался всерьез о том, куда бежать — случись что, вариантов у него было бы немного.

«Раньше наш номер телефона был во всех справочниках, его давали по 09. Если человек попадал с больницу с попыткой суицида, ему давали наш номер», — вспоминает психолог Марина Поливанова, проработавшая 15 лет специалистом всесоюзного, а потом всероссийского «телефона доверия» для людей, оказавшихся на грани самоубийства, и их родственников.

Линия была создана в 1982 году профессором психиатрии, родоначальницей отечественной суицидологии Айной Амбрумовой. «Айна Григорьевна, — рассказывает Поливанова, — добилась невозможного в советские времена: разговор не прослушивался, номер входящего звонка не определялся, телефон был бесплатным. Работало пять-семь параллельных линий. Телефон звонил постоянно: не успеешь себе кофе налить или отойти в туалет, раздавался звонок. Ночью звонков было меньше. В основном к нам обращались люди, попавшие в тяжелые жизненные обстоятельства, в предсуицидальном состоянии. Людей с хроническими психическими проблемами было немного».

К 1993 году центр начал загибаться, но еще оставались районные московские отделения психологической помощи, которые закрылись к концу нулевых.

За последние несколько лет телефон центра экстренной медико-психологическойпомощи несколько раз сменился. После смерти Амбрумовой изменилась и внутренняя политика центра: прекратилась реклама, туда перестали пускать журналистов. То есть узнать о центре из СМИ сейчас — невозможно. «Прошлым летом все разговоры психологов со звонящими стали записываться, — рассказывает Поливанова. — Для меня это было последней каплей. И я ушла».

Поливанова уверена: доступность психологической и психиатрической помощи — важнейшая составляющая противодействия эпидемии самоубийств. Но как организовать ее в условиях полного отсутствия контакта между профессиональным психиатрическим сообществом и журналистами, она не знает.

Фото: Davide Monteleone / Salt Images

Труп к завтраку

«Я боялась выйти из дому, боялась снять телефонную трубку, боялась закрыть глаза. Мне казалось, что теперь везде и всюду меня будут подстерегать журналисты. И что каждый в городе знает, что с нами случилось. И считает, что я — и только я — во всем виновата. Не знаю, как мы это выдержали», — говорит Ольга, 39-летняя домохозяйка из небольшого подмосковного города.

Несколько лет назад ее младшая дочь только-только появилась на свет, а старшая, второклассница Вика, лечилась от рака в одной из федеральных онкологических клиник. Рядом с ней постоянно был отец. Мама осталась с новорожденной сестрой. На следующий день после того, как анализы Вики после первого курса химиотерапии показали, что лекарства работают, рак отступает, а врачи подтвердили целесообразность второго курса химии, папа девочки повесился в подсобном помещении больницы. Кто-то из медперсонала рассказал об этом журналистам таблоида. Представившись сотрудниками благотворительного фонда, они первыми поговорили с приехавшей на опознание мужа Викиной мамой. На следующий день материал о трагедии вышел на первой полосе миллионным тиражом.

«Наш город маленький, — говорит подруга семьи, — было ощущение, что им никуда не спрятаться. И тут, с одной стороны, похороны, с другой — девочка больная, любила отца, как ей сказать? А все ходят кругом и шепчутся, пальцем тыкают. В общем, позор. Сейчас уж страсти поутихли, но тогда, конечно, только о них и говорили в городе».

«Самый привычный способ, с помощью которого общество у нас узнает о самоубийствах, — это жанр „труп к завтраку“, который так полюбился нашим журналистам, — говорит профессор-суицидолог Евгений Любов. — И все разговоры о причинах самоубийств и способах их профилактики возникают только в связи с очередной историей про генерала, который пустил себе пулю в лоб из-за негуманно устроенной системы сопровождения онкобольных, или подростков, которые, взявшись за руки, прыгнули с крыши или что-то в этом духе. А это — учебник того, как не надо рассказывать о такой тонкой материи. Самоубийство обычно затрагивает не менее десяти человек: близкие, соученики, сотрудники, случайные свидетели… Но именно „эпидемия“ резонансных самоубийств — расхожий штамп СМИ, подталкивающий к роковой черте уязвимых личностей. Это не констатация проблемы, это — прямая подсказка, как можно „решить“ тяготы жизни». По мнению Любова, трагическая история «с колес» не дает возможности обстоятельного разговора о причинах самоубийств, их разновидностях и способах профилактики.

«В суматохе трагического репортажа никто не успевает сказать ни слова о ресурсах помощи, ликах депрессии. Репортеры хватают растерянных близких за рукав и требуют подробного рассказа — а этого категорически нельзя делать. Как и нельзя выносить заочный приговор учителю, врачу, жене или матери с отцом — и писать на первой полосе об „эпидемии“ с указанием адресов, имен и фамилий, возраста жертвы, способа самоубийства. И обязательное фото окна семьи рядом с фото плохо прикрытого трупа», — говорит Любов. Все это, по его словам, не только вредит семье, переживающей потерю, и профессиональному сообществу, призванному такие потери предотвращать, но еще и является должностным преступлением журналистов. Впрочем, как, когда и о чем должны рассказывать журналисты, профессиональное сообщество никому до сих пор не сообщило.

Ограничения, предусмотренные статьей 15.1. Федерального закона «Об информации» и тщательно контролируемые Роскомнадзором и Роспотребнадзором, подразумевают запрет на оглашение причин самоубийства и способов его реализации. Однако, по мнению как журналистов, так и психиатров, все это, скорее, имеет отношение к общей гротескной направленности законотворческой деятельности Госдумы РФ последних лет, а на реальную ситуацию никак не влияет.

Фото: Davide Monteleone / Salt Images

Вялотекущая чрезвычайная ситуация

Почему в России на государственном уровне вопрос психического здоровья нации и профилактики суицидов никогда даже не был сформулирован — риторический. Но отечественная суицидология крайне молода: она появилась только в 1970-е, когда в Московском институте психиатрии под руководством все той же Айны Амбрумовой был создан специальный отдел для научной разработки проблемы самоубийств. Тогда же открылся Всесоюзный научно-методический суицидологический центр, в задачу которого входило изучение поведения человека в различных экстремальных ситуациях. К этому моменту европейская суицидология существовала больше века и все основные проблемы, вопросы и ответы на них уже были сформулированы, а отец мировой социологии Эмиль Дюркгейм уже связал социальную политику, проводимую государством, политический и экономический климат в обществе с уровнем самоубийств.

Общемировые знания о суицидах сформулированы в докладе ВОЗ за 2008 год. Там говорится: «Депрессия, шизофрения, зависимость от алкоголя и наркотических средств, слабоумие, эпилепсия имеют в значительной степени приоритетный характер в причинах самоубийств».

Однако суицидолог Любов утверждает, что в такой тонкой теме как добровольный уход человека из жизни широкие обобщения никуда не годятся: «У каждой реализованной попытки самоубийства — своя трагическая предыстория, свои причины и свой механизм развития».

Среди специалистов нет единого мнения по поводу подходов к классификации самоубийств. Но принято считать, что от того, чем вызваны суицидальные мысли, зависит способ спасения потенциального самоубийцы. К психологической предрасположенности относятся: протест (обида на других людей, судьбу, Богаи т. д.), крик о помощи, неготовность решать проблемы, самонаказание (чаще у подростков и у женщин: непереживаемое чувство вины, единственная компенсация которого — смерть), «достойный» выход, подвиг (чаще у мужчин, попытка выйти из ситуации с высоко поднятой головой, «мужественный шаг» и экзистенциально достойный выбор). К психиатрической — болезнь (шизофрения, депрессия — клиническая), истеричность (как заболевание личности).

Но есть и еще один тип самоубийцы: в некоторых классификациях его называют «истинный самоубийца» — человек, которым руководит осознанный отказ от жизни.

«И вот тут возникает масса вопросов: что значит осознанный отказ от жизни? Это очень сложно объяснить, — говорит психолог Вита Холмогорова, — но суть такая: мысли о самоубийстве возникают, согласно опросам, примерно у 80% людей. Дальше начинается разговор человека с самим собой. И этот разговор приводит к выбору в пользу жизни или к выбору в пользу смерти. И с этой внутренней установкой человек продолжает жить какое-то время. До тех пор, пока снова не упрется в ту же проблему и снова ее для себя внутренне не решит, продвинувшись на шаг вперед».

В своих рассуждениях Холмогорова опирается на исследования одного из самых авторитетных в мире суицидологов, бывшего узника концлагеря, психолога Виктора Франкла, который утверждал, что самоубийство становится единственным выходом для человека, у которого «страх перед жизнью становится сильнее страха перед смертью».

По Франклу, у такого человека ослабевает, помимо прочего, инстинкт самосохранения. «Природе известны примеры, — продолжает мысль Франкла Вита Холмогорова, — когда инстинкт самосохранения подсказывал животным выбор в пользу смерти как единственный вариант выживания. Человека от животного отличает осознанное право на смерть. Но бывает и так, что выбор этот происходит помимо собственной воли и внешних обстоятельств. Что-тощелкает, механизм обратного отсчета запускается. И хотя внешне ничего не заметно, человек уже на всех парах движется к своей смерти».

Считается, что такого человека могут спасти только специалисты-психиатры. И что большинство уходов из жизни «истинных самоубийц» — не попавшие в статистику случаи.

«Речь идет о самоубийствах, скрытых в рубрике дорожно-транспортныхпроисшествий и безразмерной корзине „смерти по неустановленным причинам“», — говорит суицидолог Евгений Любов.

По мнению профессора, некорректная суицидальная статистика (и в России, и в мире) связана с тем, что часто уход из жизни «истинного самоубийцы» неправильно классифицируют, записывая, что смерть наступила в результате неопределенной или естественной причины, в то время как, например, пожилой человек перестает принимать лекарства, поддерживающие жизнь; другой — морит себя голодом (суицидальная эрозия); кто-то, кого буквально недавно спасали от самоубийства, вдруг умирает «ни от чего», кто-то, с виду здоровый и благополучный, оказавшись за рулем, не реагирует на минимально опасную дорожную ситуацию (случайно или намеренно — никто никогда не узнает); кто-тотонет — и не помогает себе всеми силами, чтобы выплыть.

«Мы никогда не сможем узнать задним числом, что случилось, почему не сработал инстинкт самосохранения и человек не смог спастись. Не смог? Не захотел? Не хватило сил или воли к жизни? — говорит Холмогорова. — В статистической сводке будет написано: „Смерть от несчастного случая“. И все».

По данным статистики (ВОЗ, 2008 год), суицидальное поведение лежит в основе 17% смертей россиян от повреждений с неопределенными намерениями, но подтвердить или опровергнуть эти цифры никто не сможет.

Фото: Davide Monteleone / Salt Images

Смерть без причины

«Мы жили как все в советское время, обычно. Мой взрослый сын увлекался химией, закончив московскую школу, поступил на химфак МГУ. Ничего не предвещало бури, — рассказывает Нелли Левина. — Четверокурсником он пошел гулять с собакой и долго не возвращался домой. Мы с мужем стали волноваться. Побежали искать и нашли его в парке. Он стоял, крепко обняв дерево. Сдвинуть его было невозможно. Ничего объяснить он не мог. Вместе с мужем силой заволокли его домой. Не понимая, что произошло, мы вызвали „скорую“. Так наш сын попал в психиатрическую больницу. Там я познакомилась с такими же родителями уже взрослых детей, попавших в схожую ситуацию».

«Схожей ситуацией» Нелли Левина называет состояние человека, который не в силах больше контролировать себя, а значит — не в силах уберечь.

«Истинные самоубийцы» редко оказываются на приеме у психолога или психотерапевта. На такие встречи с большей готовностью идут люди, которым требуется внимание, те, кто хочет продемонстрировать собственную «ненужность», получить поддержку и одобрение.

«Многие даже ходят поколениями: мама и дочь, например, потому что у них схожий психотип. В этом ничего плохого, даже наоборот, хорошо, что ходят, ситуация под контролем, — говорит Вита Холмогорова. — Но вот „истинные самоубийцы“ у психолога оказываются крайне редко. И в этом случае, в случае любого подозрения на возможность суицидального исхода, психолог должен нарушить врачебную тайну и сделать все возможное для того, чтобы человек как можно скорее оказался на приеме у психиатра».

Однако никакого алгоритма того, как технически это могло бы происходить, никем до сих пор законодательно не было прописано. Частно практикующий психолог, по идее, никому и ничем не обязан.

ПОЛНОСТЬЮ - https://meduza.io/feature/2015/12/18/samoubiytsy

 

22 Декабря 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro krisis

Архив материалов