«В России очень много людей, которые ощущают, что они попали в какую-то дыру»

elena_trubina
Елена Трубина (слева) и архитектурный критик Марина Игнатушко
Фото предоставлено ВВФ ГЦСИ «Арсенал»

Интервью с урбанистом Еленой Трубиной

 

Андрей Амиров
Елена Трубина — урбанист, доктор философских наук, профессор кафедры социальной философии Уральского государственного университета. В июле Елена приняла участие в совместном проекте Арсенала и издательства «НЛО» «Нижний Новгород: попытка современного описания» в качестве исследователя, представив нижегородцам доклад о событийном капитализме и, в частности, о захлестнувшем Россию фестивальном движении. Андрей Амиров побеседовал с Еленой Трубиной о перспективах предстоящего чемпионата мира, социальной ответственности интеллектуалов и о том, насколько урбанистика имеет отношение к реальной жизни.

 

 

Мне бы хотелось начать нашу беседу с такого вопроса. Сейчас слово «урбанистика» или «урбанизм» стало настолько популярным, настолько затертым, что уже практически ничего не означает. Не могли бы Вы пояснить, что для Вас «урбанистика», то, чем Вы, собственно говоря, занимаетесь?

Урбанистика для меня — это большое поле, исследовательское и практическое, состоящее из целого спектра дисциплин и направлений, некоторые из которых являются теоретическими, некоторые — практическими. Сюда входит городское планирование, архитектура и целый спектр научных академических дисциплин: городская география, городская социология, городская антропология, границы между которыми не определены. Коллеги, занимающиеся всеми этими дисциплинами, исследуют джентрификацию и сегрегацию, исчезновение публичных мест, финансовые транши, перемещение людей в рамках миграции, то, как сочетается пространство и место (space and place), и каким образом потоки глобализации кристаллизуются в каких-то конкретных местах, обходя другие места стороной.

Как и с любыми дисциплинами, кафедрами, факультетами, институтами, магистратурами, в этой сфере знания очень много соперничества и, соответственно, попыток монополизировать понимание того, что такое «урбанистика». И здесь уместно вспомнить одно хорошее высказывание: «City is everybody`s field» («Город — это то, на что каждый имеет право»). Будь у тебя даже огромное количество ресурсов, ты все равно не вправе монополизировать понимание того, что такое город, урбанистика и урбанизм.

Если говорить более конкретно, то я считаю, что самое главное, что отличает это поле — это акцент на разнообразных человеческих отношениях, связях и сетях, которые делают город городом и которые происходят из того, что люди находят себя в городе. С одной стороны, важно, как город формирует людей и сообщества и делает одни связи возможными, а другие — незначимыми. С другой стороны, сегодняшний город создан связями и сетями, в которые входят люди.

Ты смотришь на таджикского мигранта и понимаешь, что его настоящая жизнь не здесь. Ты, начальники, асфальт, брусчатка, которую он укладывает — все это средства для того, чтобы собрать нужное количество денег и отправить в родную республику. Физически он здесь, но как социальное существо, как существо мечтающее он не здесь. Возникает вопрос: этот человек принадлежит этому городу или нет? То же самое мы можем спросить и про себя. Мы можем жить в одном городе, с которым нас соединяют родственные и дружеские связи, и размышлять о том, где нам будет лучше. Благодаря электронной почте и скайпу мы связаны тысячами нитей с теми, кто очень далеко от нас.

Мы мыслим город в терминах контейнеров, вместилищ, о чем я подробно пишу в своей книге. А мне очень нравится тренд, который поддерживают географы (и не только городские, а то, что называется human geography). Они говорят, что мы в первую очередь должны думать о сетях, о связях, о потоках, об отношениях людей, которые физическими границами города не ограничиваются. Так что для меня урбанистика — это в первую очередь современное, качественное знание, академическое и прикладное, которое чувствительно к тем переменам, которые современные города претерпевают в контексте глобализации.

Это понимание близко мне и, наверное, многим представителями нашего профессионального или околопрофессионального сообщества, но мои коллеги, друзья-архитекторы, связанные со строительством, или даже чиновники от строительства часто иронизируют, говоря, что все вышеперечисленное больше похоже на литературу и сочинительство, а они-то работают в области реальных решений. «Вот красная линия, вот генплан, мы создаем реальность, а вы просто рассуждаете». Это мнение очень популярно.

Давайте посмотрим на современную Москву. Ее развитие вроде бы было сориентировано на какой-то генеральный план. Можно себе представить, какие тонны документов разнообразные чиновники из московского правительства породили за перестроечный период. А теперь давайте прикинем, как часто Москва встает в пробках. Давайте вдумаемся в тот факт, что когда люди назначают друг другу встречу, они делают это с оговоркой: ну, если все будет нормально. Почему это так? Потому что точечная застройка. Почему точечная застройка? Потому что мы говорим об одной из самых дорогих городских земель в мире.

Мы знаем, что в Москве сформировалась мощнейшая машина роста, объединяющая чиновников, девелоперов, а также интеллектуалов, журналистов, к ним примкнувших, которые добились в совокупности того, что это мощный, богатый, концентрирующий в себе по некоторым оценкам до 95% финансов всей страны, город, который входит в пятерку или десятку самых дорогих городов мира. И то, что в нем происходит — это результат никакого не планомерного развития Москвы, а стихийного извлечения максимума прибыли из тех возможностей, которые открывает тебе твое чиновничье положение (это называется чиновничья или административная рента), и те потоки и сети, в которые ты включился, если тебе повезло. Если ваши коллеги говорят, что урбанистическая лирика и социальные отношения — это литература, я этот аргумент могу им вернуть и сказать, что это вы производите литературу под названием «генеральные планы». В действительности ваши экономические интересы потом воплощаются в том, что нам некуда иногда свернуть или поставить машину. Мы можем сказать это про каждый город-миллионник.

Я, как человек, занявший какую-то нишу во всем этом пестром поле, исхожу из того, что мы имеем дело с очень непростым сочетанием регулируемых процессов, попыток организации городского развития и большой доли стихийности, в которое включается преследование очень серьезных экономических интересов теми людьми, у которых есть доступ к ресурсам.

То есть можно ответить профессиональному сообществу, что урбанистика может решать проблемы пробок наравне с ними?

Нет, не может, и здесь я позволю себе процитировать одного моего американского коллегу: «Ну, вы опоздали, ребята, с Москвой». Его тезис заключается в том, что то, что мы имеем в пределах Садового кольца — безнадежно. Планировать надо было 20 лет назад. Куда ты сейчас воткнешь эти сходы с магистралей и пространства для парковок? Если вместо того, чтобы думать о развязках и парковках, вы строили еще один небоскреб, то на какого гения от урбанистики вы теперь уповаете? Мне кажется, очень важно понимать, что всегда есть так называемая «tipping point» – точка невозврата. Есть какие-то необратимо упущенные возможности. И мне как раз нравятся те версии урбанистической теории (включая ее классические варианты — Чикагская, Манчестерская школы, то, что писали про Лос-Анджелес), которые не зовут в розовый мир мечтаний о креативности, а показывают всю сложность и противоречивость ситуации. На ограниченных кусках земли взаимодействует такое количество игроков, что за решение, принятое одними, и за возможность для одних извлечь какую-то прибыль, расплачиваться будут другие, и это ровно то, что мы имеем.

О возможностях и надеждах. Мы вместе участвовали вдискуссии, посвященной строительству стадиона и вообще, ЧМ по футболу. Мы много обсуждали издержки и, в принципе, проговорили, что расплачиваться будут другие. Но мне очень понравился один озвученный тезис: мы смотрим на Нижний Новгород и везде видим следы Всероссийской художественно-промышленной выставки 1896 года. Масса исторических публичных зданий конца XIX века, а весь центр, включая Покровку, площадь Минина, Рождественскую, сформировался во время этого мегасобытия. Даже фотографии на коробках конфет, которые придают какую-то ретро-эстетику, часто отсылают к тем событиям. Это действительно стало точкой роста, развития и формирования идентичности, которая до сих пор приносит символический и реальный доход городу. Возможно ли подобное сегодня? Что можно для этого сделать? Может ли ЧМ по футболу стать ресурсом, который в будущем будет приносить дивиденды, а не только погашение ссуд?

Я уверена, что чемпионат повысит имиджевый потенциал города. Думаю, мегасобытия не были бы столь популярны, если бы мэры городов, губернаторы не верили в силу этого аргумента — если вы увеличите известность своего города, то к вам придут инвесторы. И это будет значимо для многих горожан. Тут я могу сослаться на случай «культурной революции» в Перми. Я приезжала туда несколько лет подряд и приставала к самым разным людям, от волонтеров до Гельмана, и меня очень тронуло высказывание одной девочки-волонтера. Она сказала: «О нас знают, к нам едут, и для меня это очень важно». Ей было 19 лет. Почему меня это растрогало? У нас в России очень много людей, которых периодически захлестывает ощущение какой-то дыры, в которую они попали. Это может быть временная дыра или географическая. У Вас и у меня есть опыт жизни в маленьком городе, и даже жизнь в городе-миллионнике — это очень противоречивый опыт. Насколько я поняла реплику этой девушки, она, участвуя в фестивале «Белые ночи», который длился месяц, видя всех этих московских интеллектуалов, мексиканских художников, рок-музыкантов, стрит-артистов, почувствовала в городе «движуху». И, хотя физически город остался тем же, в нем что-то меняется. А ощущение, что что-то меняется, дорогого стоит. Качество ее жизни повысилось, и это было достигнуто очень экономичными способами.

Привлекательность всей этой креативной индустрии в том, что они пытаются продавать культуру как ресурс, как актив, из которого можно извлекать материальные дивиденды. Фестивальное движение, которое захлестнуло всю Россию, очень симптоматично, и это хорошая тенденция. Твое экономическое положение может быть очень блеклым, но у тебя вчера фестиваль, завтра фестиваль, и за участие в некоторых из них с тебя не возьмут ни рубля. Следовательно, в совокупности образ жизни, который ты ведешь, это приличный образ жизни. И это возможно, потому что кто-то вкладывает в это усилия — из интереса, из обязанностей или следуя моде. Соответственно, возвращаясь к вашему вопросу по поводу чемпионата, я думаю, что если люди из культурной среды не будут дистанцироваться от этого события, а отнесутся к нему как к возможности или, выражаясь термином стрит-артистов, апроприируют часть праздника, то жители города только выиграют. Не будет ли грустно, если чемпионат будет отдан на откуп тем людям, которые привыкли на такого рода событиях зарабатывать? Не будет ли грустно, если город не использует это как возможность включиться всей своей мощной культурой в организацию и проведение?

Но как вовлечь в такое событие людей, которые обычно находятся на обочине? Девушка-волонтер как-то попала в этот оборот, но мы понимаем, что тысячи пермяков не вовлечены в такие события. То же самое скорее всего будет происходить здесь по экономическим и социальным причинами. Понятно, что креативное сообщество может поучаствовать, но просто не осознает возможности. Другие люди могут хотеть, но не иметь возможности.

В нас с Вами, Андрей, глубоко сидит культуртрегер, который мыслит в терминах массовости, для которого событие — не событие, если в нем нет тысячи счастливых горожан, радостно машущих руками… Вы спрашиваете, как завлечь? У меня закрадывается предательское допущение: а, может, и не надо? Может, один из трендов фестивального движения, российского и мирового, состоит именно в том, чтобы искать свою целевую аудиторию. Не мыслить в терминах отчетов чиновников Министерства культуры, а допустить, что твой успех как организатора фестиваля заключается в том, что на слушанье современной русской поэзии собралось тридцать человек. И это здорово. Мне вот рассказывал Артем Филатоф про поэтический фестиваль («Стрелка» — прим.ред.). Это не массовое событие, оно важно для очень немногочисленного сообщества. Люди, которые постоянно сталкиваются с недостатком ресурсов, решают делать что-то значимое для своей референтной группы. Но они прилагают усилия, они называют это «фестиваль», и в итоге, когда мы смотрим на перечень проходящих у нас фестивалей, мы видим, что наряду с теми, которые организуют Министерством культуры, есть много всего другого.

А Вам не кажется, что вот такая перформативная культурная политика подменяет решение каких-то реальных городских проблем? Возникает ощущение, что мы от этих пробок, хищных девелоперов и других кошмаров уже никуда не денемся, мы как бы сдали город и заняли какую-то компенсаторную нишу, как будто мы фестивалями решим проблемы отсутствия тротуаров, проблемы с коммунальным хозяйством, пробок и т. д.?

Мы с Вами удивительным образом схоже мыслим, потому что это ровно те вопросы, которые я задавала ряду ответственных лиц. Они не согласились обсуждать фестивали в терминах компенсаторной функции. У меня есть еще такая мысль: не получается ли, что вот это активное фестивальное движение является способом канализации негативной человеческой энергии и протестной активности? Вчера кто-то резонно спросил: «А вы не боитесь, что ваш чемпионат закончится тем, что на улицу выйдут тысячи? Ребята у нас в Сормове очень суровые». Прозвучало это, конечно, в пику. Я думаю, страх того, что люди выйдут на улицу, силен не только в рядах представителей власти, но и у простых людей. В памяти еще свежи другие уличные выступления. Все понимают причинно-следственную связь между Болотной и наступившей сегодня реакцией. Может быть, тот энтузиазм, с которым мы сталкиваемся по части фестивалей, объясняется и естественным человеческим желанием отвлечься, почувствовать себя индивидом, которого развлекают, или который сам с удовольствием принимает участие в чем-то отвечающем его культурным потребностям. А, может, здесь есть такое близкое нам русским «ну, хотя бы так».

Это такое поведение подростка. Если мне все равно не хватит на квартиру и машину, куплю себе айфон и кроссовки, потрачу все деньги. Не имея стратегического плана, куда можно вкладывать, мы тратим просто чтобы получить какой-то моментный результат, по идее, сдав город.

Я, во-первых, в терминах сдачи не готова обсуждать то, что происходит в городе…

Ну, чиновники не готовы признать, что они сдали город.

Они не сдали. Если бы мы с Вами были влиятельными харизматическими городскими активистами, в послужном списке которых была бы организация успешного протеста, мы могли бы друг друга упрекать: черт, у тебя был шанс не сдать город, а ты его сдал. Я не знаю, можете ли Вы чем-то подобным похвастаться, а я другие задачи решаю, в частности, довольно много выступая с публичными лекциями. Так что я не готова рассуждать в терминах сдачи. Происходит сплетение самых разных интересов, одни из которых возобладали. Поэтому мы живем вот в таком городе. Мы сами при этом были наблюдателями, мы сами при этом получали образование, делали карьеру, пытались заработать какие-то деньги, мы были частью того, что случилось. У Кирилла Кобрина был один замечательный текст, в котором, наблюдая за жизнью бедных креативщиков, живущих в северном Лондоне, он зафиксировал, мне кажется, очень значимую вещь, которую я тоже узнаю и в Англии, и в Германии, и в Америке… Она состоит в том, что если ты гуманитарий, для которого важны сложные ценности, ценности сложного, ты должен допускать, что твоим уделом будет изысканная бедность. Бедность, которая будет заключать самые разные радости креативности, но при этом по своим материальным активам ты будешь выглядеть очень скромно. Почему? Потому что ты не выбрал поступление в финансовую школу, ты выбрал книжный дизайн или философию и, значит, ты сам отсек от себя какие-то возможности.

Можем ли мы это спроецировать на город и его жителей? В какой-то момент мы сами решили, что для нас город может быть таким, выбрали фестивали, а не что-то другое?

Да! Посмотрите на прекрасную толпу, которая вчера здесь собралась (речь идет о круглом столе в галерее «Толк», посвященном ЧМ-2018 — прим.ред.), это было здорово, посмотрите на эти лица, на качество этих реплик! А галерейное пространство «Толка» сделало бы честь и северному Лондону, и южному. Мне здесь нет дела, как они выглядят в масштабе всего города. Я призываю не преувеличивать в этом смысле уникальность России. Социальное расслоение, классовое расслоение — это проклятье современности, и следы его, бедная богема и люди, не знающие, как распорядиться свалившимися на них деньгами, есть везде. И в этом смысле Нижний, Новосибирск, Москва, Питер повторяют эту историю. Но, мне кажется, мы все-таки должны понимать, что каким-то чудесным образом в каждом городе воспроизводится такое сообщество, мы можем его назвать богемой, назвать его гуманитариями. И я отказываюсь мыслить их жизнь, потому что это и моя жизнь отчасти, как «ладно: яхты у меня нет, схожу на уличный фестиваль». Нет, это часть образа жизни человека, для которого в городе важно бурление, события, обсуждение интересных вещей с незнакомцами, поддержание культурной традиции, выражение солидарности, наконец, со схожим образом мыслящими людьми…

Вы уже не раз говорили о том, что проводите в Нижнем Новгороде интервью. Какого рода это исследование?

У меня здесь интеллектуальная резиденция. Это инициатива Арсенала и Кирилла Кобрина, поддержанная издательством «НЛО». Замысел заключается в том, чтобы в город приехали российские интеллектуалы из разных мест и в содружестве с коллегами из Нижнего разработали какую-то тему. Уже прошли интересные семинары о Кулибине, Горьком. Я сюда заявила тему «Событийный капитализм», то есть мне интересно, как работает событийный туризм, как работает фестивальное движение, какие здесь возникают переклички между Россией, в ее сегодняшнем интересном состоянии, и западом.

Мое обязательство в рамках этой резиденции — написать о Нижнем. Независимо от того, как я поступлю с собранным материалом в будущем, я напишу что-то о своих впечатлениях о городе, полученных летом 2015 года. Интересно, какой интертекст существует вокруг Нижнего! Я перед нашей встречей провела много времени в книжном магазине Арсенала, разглядывая около десятка очень хороших книг, посвященных городу, и в этом отражается плотность его культурной среды. Хороши книги о нижегородской фотографии, проекты Евгения Стрелкова об околоволжской мифологии… Это тот приятный момент, когда интеллектуалы не просто куда-то ездят, а они живут здесь, они оглядываются, они порождают какие-то тексты, которые увеличивают символический вес города. Это все воплощается в книгах, которые приятно взять в руки. Я с большим трудом оттянула себя от этой стойки, потому что там и краеведческая очень любопытная литература, и я не думаю, что у нас есть много городов-миллионников, которые могут похвастаться таким интертекстом, возникшим вокруг города, образованным рефлексией интеллектуалов, художников, архитекторов по поводу, например, контрастов между Нижним XIX века и современностью. Это очень впечатляет.

Спасибо! Очень важно получить реакцию извне, чтобы понять, насколько значимо то, что ты делаешь, и как это соотносится с другими регионами и городами. Может быть, для тех городов, на которые направлено наше видение (определенные города Европы, столичные города России), это не является таким уж значимым явлением — там, естественно, текстов больше. Но мы так научены: смотреть на них, а не на соседей по Поволжью. Почему-то мы не оглядываемся на Саратов или на Самару, а сравниваем с тем, что в Москве происходит.

Прошлой зимой мы с сестрой летали в Вену отдохнуть от всего, что нас окружает. И я с жадностью листала новые венские книги, в том числе альбомы фотографий и книги о Вене. Вена Сецессиона. Красная Вена. Имперская Вена. О каждом периоде истории города написано много, но по отдельности. А сегодня в Нижнем мне встретился очень «богатый», качественно сделанный фотоальбом с хорошим текстом «Прогулки по Нижнему», куда включены самые разные варианты прогулок. Там в одной книге объединены любимый многими Нижегородский модерн с фотографиями банка на Рождественской. И в этой же книге есть глава про промзоны. И, мне кажется, это очень здорово. Мой Нижний — это где-нибудь запрятанный или смотрящий на тебя модерн, но это обязательно и Нижний Автозавода, Сормово. И что-то надо делать с этим сочетанием: с нижним-верхним, с элитной и буржуазной частью и пролетарской. Иными словами, мне нравится, когда эту фрагментированность городской истории авторы пытаются отразить в одной книге, не приглаживая противоречивость устройства Нижнего.

И все путеводители чувствуют необходимость это проговорить, вместо того, чтобы что-то сделать с этим.

Да, и у Стрелкова есть попытка пригласить интеллектуалов порефлексировать по поводу того, как это все сочетается. И складывается совокупный образ Нижнего, пестрый, многосоставный. И как-то надо с этой разнородностью смириться. Это никогда не будет просто модерн или дореволюционный город. Это смесь. Кому-то она кажется уродской, но что получилось, то получилось.

Последний вопрос. Я его часто задаю коллегам, потому что это во многом то, что меня беспокоит. Вопрос об ответственности. С кем сегодня деятели культуры и науки? Что может сделать человек с такими компетенциями, как у Вас, как у меня, для тех, кто живет за пределами мегасобытий, нуждается в поддержке и хочет изменить свою жизнь? Некоторые мне говорили, что не стоит пытаться прыгнуть выше головы, мы и так много делаем. Но в основном люди разводят руками.

Очень здорово, что Вы думаете в этом направлении. Для себя я сформулировала это так. У нас есть хорошие образцы сочетания профессиональной работы и социальной ответственности, о которой Вы упомянули. Здесь можно, например, вспомнить Мишеля Фуко. Как он формулировал задачи, стоящие перед его коллегами, партнерами, сподвижниками? Добиться того, чтобы в социуме, в публичной сфере, голоса униженных звучали громче, чем они звучали до нас. Я не хочу проводить какие-то параллели, но сама я чувствую большое удовольствие, интерес, от того, что проводя этнографическую часть своего исследования, я просто занимаюсь тем, что пристаю к людям, принадлежащим к самым разным слоям. По богатству и по противоречивости их наблюдений за тем, что происходит, они стоят и иного чиновника, и иного интеллектуала. И это тебя обогащает. В чем я вижу свою ответственность? Попытаться уложить все это в какие-то тексты, как-то об этом рассказать. В художественных проектах, посвященных городской среде, все-таки звучит тема обездоленности простых, забытых, выпавших из истории людей. Стрит-артисты над этим интересно работают, не давая людям забыть, из каких запущенных деревянных домов многие из нас вышли, а некоторые в них остались. Для нас-то это сейчас поэзия. Вот доски собрали по всей области, а кто-то посреди этих досок до сих пор существует, и новое ему не светит. Тут очень легко скатиться в сентиментализм, в народничество. Давайте пойдем что-нибудь сделаем для бедных и несчастных!..

Но делать вид, что их нет, по такой жесткой версии неолиберализма тоже, наверное, неверно. У меня есть коллеги антропологи, этнографы, которые постоянно работают и занимаются полевыми исследованиями. Их респонденты — учителя, библиотекари, жители села и городских окраин. Благодаря ним мы знаем, как меняется русский язык, каково жить в неблагополучных предместьях и так далее. Получается, что с этими разнообразными голосами современной России кто-то работает. Это может стать предметом художественной акции или академической статьи. Через это проявляется социальная ответственность интеллектуалов. При минимуме возможностей еще можно вести насыщенную профессиональную жизнь и при этом она может включать интересные какому-то числу людей «малые дела».

http://cultureinthecity.ru/sobytiya/v-rossii-ochen-mnogo-lyudej-kotorye-oshhushhayut-chto-oni-popali-v-kakuyu-to-dyru-intervyu-s-urbanistom-elenoj-trubinoj.html

30 Сентября 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Архив материалов