Кто святее – Русь или Европа

 
Кто святее – Русь или Европа Иллюстрация: Лев Соловьев. Монахи. Не туда заехали

 

В качестве главной темы 1025-летия крещения Руси патриарх Кирилл, кажется, выбрал наши отличия от Европы по вопросу о гей-браках и вообще. В словах патриарха Кирилла о гей-браках – «необходимо делать все, чтобы не допустить утверждение греха на пространствах святой Руси», – однако содержится заведомо ложное утверждение, которое делает все рассуждение ничтожным. Русь пока еще никто не канонизировал. Вообще христианство не знает практики канонизации целых стран и народов. Если бы вдруг (что, впрочем, немыслимо) такая практика и возникла – Русь точно была бы не на первом месте в списке. И главное, вряд ли Русь вообще прошла бы любую честную комиссию по канонизации – по причине чрезвычайной распространенности всех остальных грехов, кроме, пожалуй, гей-браков.

 

В самом деле, кто и когда объявил Русь святой? Где акты на этот счет какого-нибудь вселенского собора? Да хоть бы и поместного. Где хотя бы частные мнения отцов церкви? Смотрим историю словоупотребления и видим: а это Русь сама себя так назвала. Устами патриотически настроенных ораторов Средневековья и публицистов нового времени. Отличный ведь путь к святости: завтра назову себя святым, и придите научитесь у меня все языцы. Самозваный святой – достойное амплуа для христианина. 

Из иностранцев же термином пользовался, трудясь в России, Максим Грек, но его тут объявили в ереси и шпионстве на турецкого султана. Канонизирован в перестройку. 

 

 

Всем пример

 

Можно, конечно, сказать, что святая Русь – это потому, что она хочет быть святой. Это, как говорили немецкие философы, – не данность, а заданность. Или, как еще Владимир Соловьев заметил, Англия охотно величает себя «старой», Германия – «ученой», Франция – «прекрасной», Испания – «благородной», а Русь – «святой». В общем, гишпанским языком – с богом, французским – с друзьями, немецким – с неприятелем, италианским – с женским полом говорить прилично. Но с богом, отвечают нам, теперь прилично только по-русски. Носители гишпанского и прочих забыли, что такое подлинно христианские ценности, а мы их одни за всех тут отстаиваем. Хотя для человека, который хочет стать святым, заявлять: «Разойдись, я, конечно, грешник, но среди вас всех все равно самый безгрешный» – несколько странный образ мыслей.

 

Опять же пройдемся по заповедям. По «не убий» мы – на девятом месте в мире с конца, то есть в первой десятке по «убий», – это если брать общее число. А если – на душу населения, то, конечно, получше, но все равно – позади любой страны Европы, которая погрязла в гей-браках. Это, не считая абортов и самоубийств, по которым мы первые и десятые в мире соответственно, опять же впереди погрязшей Европы. Про «не укради» – это мы сами все знаем, хотя индекс восприятия коррупции и субъективен, но и без индекса берем, что плохо лежит. Про «не пожелай осла и вола ближнего своего» – это мы на третьем в мире месте по угону, если грузовые засчитывать за вола, а легковые – за осла. По разводам мы тоже первые, но тут даже статистику приводить не нужно, всех затмил президент. Правда, это, кажется, лучшее, что он сделал за последний год. Насчет «помни день субботний» – у нас более-менее регулярно помнят 5% населения, а в бездуховной Европе – около 15%. Тут визуально ведь трудно сравнить: у нас в храме одна литургия в день, ну в приделе еще одна, а там  – конвейер. С «возлюби ближнего как самого себя», или хотя бы не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе, – с этим мы и так знаем, как у нас обстоит: как любим друг друга на дороге, например.

Если же святость святой Руси заключается в том, что светские власти гомосексуалистов в ЗАГСах не регистрируют, то на такую святость ведь много, кроме нас, претендентов: святая Уганда, святая Гана, святой Камерун, святой преподобный Египет. Стран и народов, отстаивающих указанным способом подлинно христианские ценности, тьма: такая толкотня может начаться.

 

Себя высекла

 

Откуда же взялась эта самозваная претензия? Во-первых – XV век, когда мы вдруг остались единственной православной страной, не занятой магометанами. То есть до этого мы были ими заняты, но к моменту, когда заняли других, частично уже освободились. Они рухнули, а мы стоим, их бог наказывает, а нас нет, – значит, святые. Католики вообще не считаются, этих бог так давно наказал, что вообще непонятно, зачем живут, крестятся, венчаются: все равно ведь не спастись. Так что они не в счет. Так вам и сейчас в любом приходе на святой Руси объяснят, а в XV веке – и подавно. 

 

Второе, на чем держится эта претензия, – это на страданиях, на крови новомучеников. На русской, так сказать, Голгофе, несомненно, имевшей место. Только раз есть русская голгофа, есть ведь и русский Иуда, и русский Пилат, и русские воины-бичеватели, и русские первосвященники, и отечественный суд синедриона, и отечественная толпа, кричавшая: «Распни!» Насчет толпы – даже фотографий множество сохранилось. Понятно, что тут и Троцкий с латышскими стрелками, но в таких масштабах, если и всю Латвию поголовно под ружье поставить, – не хватит.

В общем, святая Русь – это такая Афродита Милосская, которая сама себя высекла из куска мрамора, а потом себе же руки и отрубила. 

 

То есть мы святые потому, что хорошо помучили сами себя. До 1917 года всем торжественно сообщали, что мы живем в святой Руси с божьим народом, равномерно распределенным по всей территории. А потом вдруг немалая часть этого божьего народа порушила храмы и постреляла священников. Конечно, божественный замысел на нашу святость может проявиться в чем угодно, в том числе и в страданиях. Но тогда он и в гей-браках может проявиться. Сказано же Исайе богом: «Мои мысли не ваши мысли». А мы так думаем: наши, чьи же еще. Какие у нас, такие и у бога должны быть, а иначе, зачем нам такой бог?

Если посмотреть, какие страны высказывают претензию на особую духовность, то это обычно те, которые подотстали от своего окружения экономически и вообще  – по части, допустим, достоинства гражданина, всяких его прав и свобод. Сейчас это, например, кроме нас, Иран, ну и в целом исламский мир. А лет 100–150 назад в Европе Германия отстала от конкурентов Англии и Франции, и пошли разговоры: у этих – холодный галльский ум, английский меркантилизм, служба золотому тельцу на фабриках, а у нас – чистый германский дух, здоровый крестьянин, волшебный рог мальчика и философия. Философия с музыкой действительно удались, но в остальном долго пришлось помучиться. 

Европа как церковь: разлитое христианство

 

А теперь у нас говорят: вся их Европа – выродившаяся и бездуховная, потому что у нас храмы полны, не протолкнуться, к андреевскому кресту народ от Крымского моста стоит, а там в храмах пустота. И у нас службы длинные, а там короткие, у нас стоять надо, а там неаскетически сидят. В общем, чистенько, но бездуховненько.

 

Только чего добивался Христос – чтоб люди знали православный молитвослов, или чтоб относились друг к другу по человечески, — видели в другом его самого, то есть образ божий? Христианская цивилизация – это когда много церквей, набитых народом, или когда люди не делают другому то, чего не хотели бы для себя?

 

У Тарковского в «Рублеве» – конкурент Рублева, иконописец Кирилл, сперва, обидевшись, сперва ушел, а потом вернулся в монастырь. «Плохо, – говорит, – в миру». Ну так, может, церкви-то у нас полны, потому что в миру плохо. Снаружи – злоба, предательство, тьма, мрак, орда. А внутри – золото, свечи, книги, музыка, лики праведных. Крест опять же. И даже люди иногда добреют. 

Церкви в Европе пустые, может, не потому, что у людей там ничего святого, а потому, что не надо бежать в них спасаться от мира. Святое, христианское они равномерно разлили, разбрызгали по всей своей цивилизации, пропитали им все. Европа сейчас – это мир разлитого по всей жизни, растворенного в жизни христианства. Евангельскими ценностями прошита правовая и бытовая культура. Европа, собственно, сейчас – вся церковь и есть.

 

Возьмем крайний случай – с Брейвиком. Да, норвежские церкви пусты, пустее прочих европейских, а гнида Брейвик сидит в двухкомнатной камере с телевизором и тренажером, книжки читает. Так ведь только святое общество, страна-церковь может своего убийцу посадить в камеру с тренажером. В нашем, более духовном, он бы сел так, что пожалел бы, что не умер. А самые духовные из нас, конечно, потребовали его бы немедленно прилюдно казнить. В странах, где в храмах народу каждую пятницу больше, чем у нас на пасху, так и казнили бы давно. И только в США цивилизованно 20 лет поизводили бы апелляциями. А у этих – максимально 21 год с тренажером. 

Не потому ведь, что норвежцы не чувствуют, что Брейвик сделал зло. А потому, что они чувствуют, что не стоит отвечать на зло злом. Это ж какую аскезу надо пройти. Гуляя по немецким лесам, заметил, что незнакомые люди, сойдясь на тропинке, друг с другом здороваются. А у нас проходят мимо, глаза в сторону отведя: ты меня не видишь, я – тебя, вот и замаскировались. А про себя думают: «Не маньяк ли?» Так где христианство-то? А ведь сколько езжу по европейским странам, читаю на разных языках, никогда не встречал выражения Sancta Norvegia, или Sancta Italia, или Agia Ellada. 

 

Я знаю, как будет проходить первичный отбор после всеобщего воскресения мертвых. Каждый поедет на небо в лифте с персональным ангелом. И кто, войдя в лифт, поздоровается, тот поедет дальше в жизнь будущего века. А кто нет – останется во тьме внешней. Друзья, здоровайтесь хотя бы в лифте. Вдруг вы уже умерли, и это рядом с вами ваш ангел.

http://slon.ru/world/svyataya_rus_i_evropa_kak_tserkov-970526.xhtml

26 Июля 2013
Поделиться:

Комментарии

Виктор Аксючиц

Крещение в православие - духовное рождение русского народа

Вера

Крещение Руси в Православие ознаменовало пробуждение русского духа, было первым актом самосознания народа. В духовном выборе вполне оформился русский народ, объединивший племена восточных славян. Национальный генотип (природные черты характера, данные от рождения) избрал родственный себе культурный религиозный архетип. Очевидно, некоторые религиозные представления язычников-славян были близки или, во всяком случае, бытийно не противостояли основным христианским истинам: тенденция единобожия в представлениях о главном боге («Они (славяне и анты) считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми» – Прокопий Кесарийский), многочисленные символы падения в грех – грехопадения, прообраз искупительной жертвы и даже воскресения – жертвоприношение божества, которое затем оживало. Примечательно, что незадолго до принятия христианства князь Владимир пытался упорядочить пантеон языческих богов: кумиры пяти антропоморфных богов были установлены неподалеку от княжеского двора. Но «смотр» языческих богов не удовлетворил князя Владимира, и «пятибожие киевского княжеского пантеона» (Б.А. Рыбаков) прижилось ненадолго. Князь Владимир оказался выразителем духовного состояния своего народа: «Гостеприимный, общительный, веселый, несмотря на свои увлечения, насквозь проникнутый славянским благодушием, Великий Князь Владимир начинает чувствовать пустоту исповедуемого им язычества и стремление к чему-то новому, лучшему, способному удовлетворить душевную жажду, хотя для него и не ясную. На его зов стекаются миссионеры от разных религий; он свободно обсуживает, совещаясь со своими приближенными, излагаемые перед ним учения, посылает доверенных лиц исследовать характер этих религий на месте и, убедившись этим путём свободного исследования в превосходстве православия, принимает его. За ним, почти без сопротивления, принимает его весь русский народ. Процесс, который происходил в душе князя, был только повторением, более определённым и сознательным, того, что смутно передумала и прочувствовала вся тогдашняя Русь. Ибо этим только и можно объяснить отсутствие сопротивления столь коренному нововведению» (Н.Я. Данилевский). Духовная жажда принудила русских людей обратить взор на православную религию: с одной стороны, новая вера и культура не требовали радикального разрушения традиционного порядка жизни, то есть изначально были глубинно родственны; с другой, новая вера задавала идеалы, которых уже взыскует народная душа. Более всего пленили славянскую душу христианская духовность, христианские добродетели и представления о прекрасном. Историки открывают всё более фактов близости ранней русской религиозности христианству, но сам факт невиданно гармоничного принятия христианства на Руси уже свидетельствует, что русское язычество – это своего рода русский Старый Завет: путь народа к истинному Богу.

Описание у Нестора-летописца знакомства княжеских посланников с византийской религиозностью преисполнено сильнейших чувств радости, ликования, восторга от встречи с невиданно прекрасным и возвышенным, но вместе с тем едино-природно притягательным: «Они же были в восхищении, удивлялись и хвалили их службу…» Они же сказали: «Ходили-де к болгарам, смотрели, как они молятся в храме, т.е. в мечети, стоят там без пояса; сделав поклон, сядет и глядит туда и сюда, как бешеный, и нет в них веселья, только печаль и смрад великий. Не добр закон их, и пришли мы к немцам, и видели в храмах их различную службу, но красоты не видели никакой. И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы; ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах; не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмёт потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве». Больше всего народы разнятся ощущениями и чувствами: то, что для одних приятно и притягательно, для других отвратно, для одних – сладко, для других – горько; то, что для одних возвышенно, для других – смрад великий. Знаменательно, что именно в греческом храме русские посланники испытали нравственный, эстетический и умственный восторг от встречи с подлинным Богом – уже опознанным, своим Богом, иначе откуда им судить, что есть красота и что пребывает там Бог с людьми. «Здесь именно обнаружилось всего яснее какое-то внутреннее сродство между византийской сущностью и славянским духом – сродство достаточно сильное, чтобы притянуть последнего к первой», – заметил в XIX веке европейский исследователь Г. Рюккерт.

Об этом пишет и современный учёный И.Р. Шафаревич: «Христианство было воспринято как нечто в своей основе близкое… Поражает, как ничтожны были трения, возникшие в связи с принятием христианства на Руси. Ведь нет же оснований считать наших предков какими-то пассивными, равнодушными людьми: насильственной христианизации они, вероятно, сопротивлялись бы восстаниями, как их потомки – разрушению церквей в советское время… А мы читаем о столкновениях в Новгороде, продолжавшихся три (!) дня. Или о столкновении княжеской власти со жречеством старой религии, произошедшем из-за того, что во время неурожая волхвы инициировали “охоту на ведьм”, вдохновляли убийства старух, по их мнению – виновниц неурожая. Летопись говорит и о случаях, когда “мужи княжьи” пытались защитить волхвов, сожженных народом… Никакое пристрастное описание не может скрыть крупного социального конфликта: оно будет его лишь по-своему истолковывать… Поразительно, что такой грандиозный духовный переворот не вызвал глубокого раскола в народе».

Племена Киевской Руси обрели общность и чувство исторического предназначения благодаря обращению в христианство. Окраинные народы через христианизацию усваивали византийские и киевские культурные традиции. «Славянский язык становился общепринятым языком письменности и богослужения, постепенно вытесняя исконные финно-угорские языки с Русского Севера на окраины: на запад в Финляндию и Эстонию и на восток вдоль Волги – в Мор-довию и к черемисам» (Д.Х. Биллингтон). При этом различные формы языческого мировоззрения по-разному, но вполне мирно соприкасались с христианством: «Многие верования, ритуалы, обычаи, связанные с язычеством, Церковь осуждала – но она их прощала. Другие же она восприняла как средства для выражения своих истин, как некий язык. Храмы часто воздвигались на месте языческих капищ – тем самым перенимая и какие-то их функции. Православные святые сливались с языческими божествами, занимая ту же “психологическую нишу” (Перун – Илья и Георгий, Велес – Влас и Николай и т.д.). В народе было, например, распространено покаяние Земле (за то, что её грудь рвали бороной) и исповедь Земле. Церковь осуждала исповедь Земле (в тех делах, исповедоваться в которых надлежало духовнику; это было связано и с тем, что в некоторых ересях – жидовствующих, стригольников – исповедь Земле заменяла церковную). Но с другой стороны, Церковь принимала отношение к Земле как священному существу женского пола – мужчина, лежавший брюхом на земле (т.е. в непристойной позе), подлежал епитимье… Многие древние ритуалы органически вошли в церковную жизнь: окропление скотины св. водой на Никольщину, молебны на поле. Большая часть ритуалов явно распадалась на две части – одна совершалась в церкви, другая имела более древний характер: венчание – свадьба, крещение – крестины, отпевание – поминки и т.д.» (И.Р. Шафаревич).

Народ входил в христианский космос, по-бытовому располагая в нём вековечные религиозные представления, привязанности, привычные ритуалы, годичные праздники. В народной религиозности языческая плоть вполне органично облекала христианскую духовность, хотя и не без драматических коллизий. Буйный языческий темперамент подвергался суровому укрощению: святые аскеты Киево-Печерского монастыря замуровывали себя в пещерах, закапывали себя в землю, изнуряли себя голодом, истязали своё тело пытками во имя освобождения от телесных страстей и воспарения к Новому Небу – заоблачной выси христианской духовности. Всецелая любовь к новому духу диктовала радикальное отвержение, почти умерщвление тела в борьбе с плотскими страстями и стихиями. Но между крайностями двоеверияи яростного аскетизма формировались русская православная традиция преображения плоти духом, носителями которой и были святые на Руси. «Таким образом, в Великой Руси имело место не столько двоеверие, сколько постоянное проникновение первобытного анимизма в развивающуюся христианскую культуру. Анимистическое восприятие природы гармонично сочеталось с православным отношением к истории в весеннем празднике Пасхи, который вызывал особое воодушевление на Русском Севере» (Д.Х. Биллингтон).

В природе взаимодействия на Руси христианства и темпераментного языческого характера во многом кроется загадка «бессловесных веков». Взаимопроникновение природного генотипа и культурного архетипа проходило веками, в результате чего сложились и существовали параллельно две культуры. Христианская – дневная культура одаряла грандиозным духовным космосом христианского эллинизма, её носителями были церковные и светские образованные слои. Языческая – ночная культура долго сохранялась в простонародных слоях, сосуществуя с христианской, что не могло проходить без определённых противоречий. «Язычество не отрицательная величина. Оно представляет собой определённую культурную ценность, которая с принятием христианства не обесценивается, а поднимается на высоту иного миропонимания. Есть такие слова в одном из псалмов: “Всякое дыхание да хвалит Господа…”. Языческое представление о “всяком дыхании” поднято здесь на недосягаемую для язычества ступень… В крестьянской среде христианство распространилось очень быстро. И это невозможно было при помощи меча, но возможно при помощи самого язычества, которое христианизировалось и делало понятным христианство. Смерды видели в христианстве как бы продолжение своего язычества. Но открывались новые горизонты, и они эти горизонты готовы были принять» (Д.С. Лихачёв).

Ночная культура представляла собой смешение христианских представлений с преломленными через них языческими образами. В результате сложились некоторые специфические для Руси типические образы, которые считаются христианскими, но отсутствуют в других христианских конфессиях и даже в других православных культурах. «Совместив хронологически многие языческие праздники с христианскими, народ перенес веками складывавшиеся формы языческого культового действа, выражавшие какие-то глубинные сущностные архетипы народного сознания, на христианские праздники, наполнив их своим, славянским содержанием, которое теперь сохранялось практически только на уровне своеобразной обрядовой эстетики… Древние формы выражения ритуальной духовности представлялись не менее значимыми и органичными, чем формы православного культа, и на практике они объединялись в самых причудливых сочетаниях» (В.В. Бычков). Генетически русский характер склонен более к стихийному воображению, чем к рациональному осмыслению. Яркая, талантливая славянская душа наделена воображением, сильным эстетическим восприятием, мечтательностью, но ей мало свойственна интеллектуальная аскеза и дисциплина. Дневная культура – это культура духа, высокого ума. Ночная культура – это культура воображения, мечтания, это более душевная культура.

Веками дневная культура овладевала ночной культурой. Христианизация Руси проходила невероятно динамично: уже через несколько десятилетий в стране было большое количество храмов, христиански просвещенный ведущий слой. Но стихия языческой души – мифологических образов, языческих представлений о мире, воображения – одухотворялась и христианизировалась достаточно долго. В результате складывались разнообразные синкретические представления. Подобное было у всех народов, принявших христианство. Специфика русской христианизации в том, что языческие стихии не выжигались насильственно, как у европейских народов, а достаточно органично сосуществовали в преображенном виде с христианским космосом. Многие бытовые христианские представления у русских имеют языческий источник, различные славянские племена вносили свою мифологию, поэтому достаточно разнятся религиозные обычаи в различных областях России. Так сложилась своеобразная – нерационалистическая цивилизация, отличающаяся от западноевропейской большей душевностью, а в сфере мысли – большей художественностью и образностью.

http://www.apn.ru/publications/article29692.htm
Енот , 26 Июля 2013
Христианство нельзя напялить на языческие племена, даже если очень сильно этого хотеть. Невозможно это сделать даже теоретически, поэтому и получается то, что имеем. Это как школьнику, изучающему школьную арифметику, назваться доктором математических наук. Назваться можно, крестик повесить нет проблемы, но зачем нивелировать слово "христианин"? Христос повторял, что пришёл только к народу иудейскому - людям знавшим Закон Божий и установивший его как государственный. Только люди, живущие по Закону, могут понять, чему учил Христос. Язычник-беззаконник никогда не поймёт христианского учения, потому что не знает Закона, на котором оно основано. К примеру, если сейчас в "христианской стране" выйти на площадь и прочесть этому "христианскому народу" Нагорную проповедь, то в лучшем случае - вызовут полицию и заберут в психушку. Примерно то же случилось, когда апостол Павел проповедовал у язычников-коринфян христианство. Язычники, не принявшие христианство, начали смеяться над главой коринфянской церкви, который начал открыто сожительствовать с женой своего отца. Он точно также, как мы сейчас, понимал христианство, как свободу от "ветхого Закона". Оттого и пошло популярное во все времена ругательство "по матери". Что касается мнения авторов, что русский народ осознанно и с энтузиазмом принял христианство - это ложь. Что царь сказал, то и "приняли". Крестили насильно угрозой наказания или за деньги - почитайте Лескова. И никакой внутренней духовности у народа не было, это была банальная государственная идеология - в народе смеялись над тем, кто "Библию до Христа дочитал", приравнивали к ненормальному. Точно также, как и в советское время подшучивали над тем, кто труды Ленина осилил. Русский народ был и остался тем же самым племенем со своими понятиями и традициями. Можно примерять на него любую идеологическую шкурку, но внутренняя сущность его от этого никогда не изменится.
Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro Родину

Архив материалов