«Сурков даже не представляет, кем станет…»

Автор книги о кремлевском идеологе знакомит читателей Znak.com со своим героем

Вышла в свет книга российского философа и политолога Андрея Ашкерова «Сурковская пропаганда», творчески анализирующая как жизненный путь бывшего первого замглавы администрации и экс-вице-премьера, так и различные элементы системы «суверенной демократии», одним из демиургов которой он считается. Ашкеров рассказал Znak.com о том, зачем он написал эту книгу и чем «володинская пропаганда» отличается от «сурковской».

 

- В процессе написания книги вы общались с Сурковым?

 

- Этот вопрос я оставляю без комментария.

 

- Хорошо, но как вообще возникла идея написать книгу?

 

- С самого начала речь шла не о биографии политического вождя или, тем более, агиографии некоего пророка. Это не был проект из разряда «Жизнь замечательных людей», в котором объяснялось бы что-то из разряда «Знаете, каким он парнем был?» или проект в духе «Сорока бесед с Молотовым» Ф.Чуева, от которого за версту веяло бы доморощенной конспирологией. Тем более мне не хотелось противопоставлять личное публичному. Соответственно, я не брался писать психологический роман с претензией на понимание «настоящего» Суркова. Не только по отношению к политику, но и к любому, по сути, человеку это было бы невероятной пошлостью: мол, есть какое-то другое «Я», отдельное от того, которое имеет мужество непосредственно присутствовать в мире.

 

- В чем тогда состоял ваш замысел?

 

- Меня интересовала вот какая игра: предполагая, что Сурков вольно или невольно выступает аватаром самых разных людей, начиная с Тупака Шакура, мне захотелось выступить аватаром его самого. Знаете, актёры превращают себя в маску, соответствующую предлагаемым обстоятельствам. Но маска не скрывает лицо, а даёт шанс обладать лицом, причём лицом не застывшим, а разным. Так вот, я воспринимал эту книгу как возможность побыть немного Сурковым, приняв на себя его маску. В гуманитарных науках это называется эмпатией, вживанием. Но и эмпатия сама себе тоже была недостаточно интересна, если предполагает, что один вживается, а другой остаётся неизменным. Книга могла состояться только в том случае, если она и Суркову каким-то косвенным образом давала возможность стать кем-то другим. И, знаете, мне кажется, в этом смысле книгу можно считать удавшейся. Она стала катализатором изменений в сурковской биографии.

 

- Получается, отставка бывшего «главного идеолога Кремля» не в последнюю очередь связана с вашей книгой?

 

- Ну что вы, отставка – точнее, две отставки, – это только малая часть изменений, которые произошли с Сурковым за последние, я бы сказал, года два. Как говорят в таких случаях, вершина айсберга. Мне кажется, трансформация не завершена и экс-вице-премьер даже не представляет, кем станет в результате. Возможно, через некоторое время мы узнаем его в совершенно новом качестве.

 

- Что это за изменения?

 

- Мне кажется, Сурков ищет, что для России может по-настоящему стать большой политикой. Пока предмет большой политики остаётся заимствованным из советского прошлого, точнее, из той конфигурации отношений, которая создавала сложный тандем СССР и Запада. Внутри этого тандема были конфликты, провокации, нелюбовь. Но всё это только укрепляло тандем. Всё постсоветское десятилетие было одной большой попыткой облечь его в какую-то политическую форму. Возможно, с попыткой найти такую форму и поместить единство это с Западом в рамки какого-то надгосударственного института и была связана настоящая причина краха Советского Союза. Потому все эти годы речь идёт о «партнёрстве», и Путин в ситуации со Сноуденом снова повторил это слово. Так вот, политическая институализация «партнёрства» остаётся на словах и постоянно откладывается на потом. При этом мы вновь проводим Олимпиаду, которая, как и в 1980-м году, становится предметом большой политики. Только тогда, если следовать анекдоту, Олимпиадой заменили построение коммунизма, а сегодня – капитализма.

 

- И что с этим делать?

 

- Сегодня же очевидно, что капитализм в России утвердился. Но утвердился в качестве противоположности тому капитализму, который ассоциируется с Западом. Но дело не только в Западе – русский капитализм в каком-то смысле вообще противостоит цивилизации в том виде, как её понимали в эпоху Просвещения. Это капитализм, который реабилитирует все формы варварства и дикости, но при этом не оборачивается никаким «возвращением к Природе». Вот что должно беспокоить не только Суркова, но и любого, кто думает о настоящей большой политике. Нужно оставить попытки обрамления отношений с Западом в рамках политического проекта и ограничиться цивилизационным единством. Это цивилизационное единство, как и прежде, должно основываться на поляризации альтернатив мирового развития, которые, противостоя друг другу, снабжали бы мир горизонтом универсальных целей, препятствовали бы его провинциализации и позволяли соответствовать самому слову «мир».

 

- Как вы считаете, вернется ли Сурков еще в большую политику?

 

- Как я уже сказал, область того, что считается «большой политикой», постоянно меняется и, по правде говоря, большой политикой становятся, во-первых, наибольшие ставки в том, чтобы сделать нечто большой политикой; во-вторых, самые долговременные государственно-политические отношения и привычки, обросшие ритуалами «державности» (и ставшие от них неотличимыми); в-третьих, сама инерция государственной машины или какого-то отдельного общественного механизма, снова и снова превращаемая в административный ресурс. И инерция, и «державность», и котировки политических курсов в совокупности образуют то, что называют позаимствованным из военной науки словом «стратегия». При этом суть большой политики в том, что она может сделать своим предметом нечто совершенно неполитическое.

 

- Чем может стать большая политика в десятые? В чём будет состоять их отличие от нулевых? Будет ли здесь какой-то шанс для Суркова?

 

- Науковед Бруно Латур совершенно справедливо писал о том, что Пастер, связавший судьбу общественных институтов, здоровье нации и представления о жизни с микроорганизмами, самый значимый политик своей эпохи. Чтобы вернуться в большую политику, Суркову нужно осуществить нечто подобное. Причём так, чтобы результат почувствовали в каждом доме. Чтобы с этим справиться, нужен тот инструмент, который позволил бы осуществить новую сборку российской цивилизации как субъекта. Это особенно актуально в ситуации, когда местное отношение к природе остаётся завоевательно-преобразовательным, а само общество, которое пользуется плодами этого отношения к природе, – органическим. Что может больше соответствовать органической модели общественного устройства, чем коррупционные «кормления», в системе которых любой элемент инфраструктуры приравнивается к земле, с которой взимается рента? В этом, между прочим, экономический механизм и современного народно-государственного патриотизма.

 

- Является ли Сколково тем проектом, с которого могла бы начаться новая сборка России?

 

- У меня нет такой уверенности, скорее, я уверен в обратном. Сурков же всегда мыслил именно так: Сколково как модель России будущего. И, надо признать, многих заразил своим отношением. Три года назад я тоже писал о Сколково как о Немецкой слободе, в которой способен зародиться новый уклад жизни. Проблема, однако, в том, что немецкие слободы в России часто очень трудно отличить от потёмкинских деревнь. Даже не с точки зрения того, что инфраструктура получается бутафорская, а по причине потёмкинского характера самого человеческого материала «инноваторов». Как в бизнесе, так и в науке у них недопустимые для их деятельности ориентиры – на то, что уже было. На прецедент. Это комплекс догоняющего развития, задавший структуру личности. При этом мне очень импонировала самоотверженность Суркова, который, будучи вице-премьером, сражался за Сколково до последнего. Для него оно было чем-то вроде рукотворного Китежа.

 

- То есть, получается, отставка бывшего вице-премьера привела к тому, что он, сам того не желая, освободился от витринного проекта без особых перспектив?

 

- Скорее, он освободился от бремени политики из пробирки или, как он сам её называл по аналогии с неорганической химией, «неорганической политики». Роль инициатора гражданско-политических процессов, которые никак не начинались снизу (у нас на заседание товарищества собственников жилья никого не дозовёшься), была необходима в определённый период времени. Поэтому неорганическая политика имела вполне «органические» предпосылки.

 

При этом неорганическая политика может иметь большие издержки. Во-первых, инспирируемая активность может так и не случиться. Во-вторых, начавшись – может привести к совершенно непредсказуемым последствиям. В-третьих, изнутри неорганической политики никогда не видно, когда она должна кончиться, да и какие-то формы органической политики – тоже не видны.

 

В итоге инициатор политических процессов, сидящий в своей лаборатории неорганической политики, оказывается крайним, а его инициативы – наказуемыми. Хочу подчеркнуть: неорганическая политика Суркова предполагала возвращение тому, что происходит в политической системе, черт естественно-исторического процесса. Например, Волгу и Дон сегодня трудно представить иначе, как части одного целого, однако это целое было бы невозможно без Волго-Донского канала. Что на стороне природы? Волга и Дон как целое или Волга и Дон по отдельности? Сурковская пропаганда высказалась бы в пользу первого варианта. Теперь непосредственно о внутренней политике. При возвращении черт естественно-исторического процесса важно было, чтобы вместе с ними не вернулось «естественное состояние», особенно в аспекте того, что Гоббс именовал «войной всех против всех». В нулевые зримым воплощением «войны всех против всех» представали девяностые, начавшиеся с того, что предприниматели связали свою деятельность с отстрелом себе подобных и закончившиеся армейской кампанией в Чечне. Созданная сурковская модель внутренней политики была вызовом «войне всех против всех». Театр военных действий в духе описаний Гоббса он заменил политическим театром, поплатившись за это прозвищем «кукловода». Думаю, с отставкой Сурков избавился от того, чтобы восприниматься как «кукловод», на которого могли переложить бремя издержек неорганической политики.

 

- Вы считаете, «естественное состояние» вернулось?

 

- Во многом да, времена изменились. «Естественное состояние» стало всё больше проявлять себя там, где не ждали: государственная знать всё больше начала тяготиться обязанностями политического класса. Отсюда кризис партийности, в том числе кризис правящей партии, которая, судя по всему, всё меньше способна быть механизмом коллективной ответственности властей предержащих перед обществом. Отсюда и феномен волков-одиночек в политике, часть из которых играет публичную роль, часть – пока ещё затаилась в тени. 

 

Возвращаясь к Сколково, отмечу, что, на мой сугубо личный взгляд, с помощью этого проекта бывший главный идеолог Кремля хотел привить государственной знати вкус к творчеству. А творчество – это, помимо других его достоинств, ещё и условие гражданской активности. Творчество хотя бы отчасти компенсирует факт того, что существует статусная рента и связанная с ней система кормлений. Замысел, на мой взгляд, вполне в русле традиций Просвещения. Вопрос, однако, в том, не способен ли этот внезапно проснувшийся вкус к творчеству подтолкнуть к радикализации проявлений периферийного абсолютизма и крепостничества (к какой бы эпохе они ни относились)? В конце концов, не только Екатерина II, но и, к примеру, Салтычиха была женщиной с необузданной фантазией и мы знаем, где, в том числе, эта фантазия находила себе выход.

 

- Осталось ли что-то в современной политике от проекта «суверенной демократии»? Пережила ли суверенная демократия своего создателя?

 

- Тринадцатилетнее участие Суркова в большой политике было связано со сверхэксплуатацией советского культурного наследия, которое одновременно подвергалось деконструкции. Я бы сказал, сама сверхэксплуатация стала способом это наследие деконструировать. Бывший главный идеолог находился и на стороне деконструкции советского, призывая порвать с ним связи, создать нечто с нуля, и на стороне его сверхэксплуатации, поскольку новое как-то не очень создавалось, а если и создавалось, то как пародия на старое (взять хотя бы движение «Наши»). Мне кажется, Сурков интуитивно чувствовал, что советское наследство стало больше, чем органической частью жизни. Оно стало самой органической жизнью, заменило нам естество. Для Суркова это было проблемой. В чём-то ведь он является очень последовательным западником, правда, с комплексом слависта – умиляющегося России как этнографическому заповеднику исконности.

 

Так вот: мы оставались советскими, и даже слишком советскими в культуре, чтобы компенсировать давление заёмных капиталистических институтов, в частности, институтов представительской демократии, которая и по сей день для людей как ТВ-шоу – театр немногих актёров. И пока демократия в России не будет работать, никакая «суверенная демократия» никуда не денется – мы будем избавляться от дискомфорта через ностальгию и все связанные с ней усилия по производству мёртвого прошлого. Ничто современная Россия не научилась делать так хорошо, как элементы того прошлого, которому никогда не суждено вернуться.

 

- Насколько Сурков сопереживал протестам 2011-2012 года?

 

- Не стоит уподоблять ведущего политика слезливой телезрительнице, которая проявляет симпатии к сериальным героям. Кому-то это покажется парадоксом, но, полагаю, что для Суркова было немалой проблемой то, что так много людей вышли на площади, чтобы испытать то, что являлось его собственным любимым занятием – подчинять политические процессы своему воображению. Вместе с тем сурковская характеристика протестующих как «лучших людей» была примером футурологического прозрения (которое, впрочем, не было бы возможно без понимания базовых кодов русской политической культуры). Сурков первым во власти понял: подчинение политики воображению определяет местную модель политического участия. Именно так представляют свою роль в политике те, кто, пользуясь выражением Норберта Элиаса, отождествляют с собой «процесс цивилизации» в России.

 

- Как вы считаете, появится ли однажды книга «Володинская пропаганда»? Тем более что многие люди из «той» команды продолжают работать и на нового первого замглавы администрации.

 

- Володин, несомненно, одарённый человек, и весьма. Мне кажется, у него совершенно нутряное чувство политики. Оно очень соответствует тем признакам вернувшегося «естественного состояния», которые наблюдаются сегодня. Нынешний первый замглавы кремлёвской администрации действует точечно. Он адресует свои действия тем немногим настоящим политическим животным, которые присутствуют в нашем публичном пространстве. Они – те самые волки «естественного состояния», выстраивая отношения с которыми можно «естественным состоянием» хоть как-нибудь управлять.

 

Сурков, как мне кажется, такой ставки на политических животных не делал. Возможно, в силу образования или по каким-то другим причинам ему были интереснее люди, назначенные на роли, несущие как крест сценические амплуа. Политическая сцена несколько напоминала театр кабуки. Помимо этого, Сурков занимался партстроительством, привнеся в этот процесс проектные навыки бизнесмена и медиаменеджера. Володин, как мне кажется, партстроительством увлечён куда меньше. И не потому, что недооценивает роль партийности в человеческой жизни, а потому, что делает ставку на людей, которые сами себе партия, на настоящих «политических животных». Кстати, если возвращение Суркова, о котором так много сегодня любят посудачить, произойдёт, случится это в рамках нового разворота к партии как институту.

 

- И всё же: появится однажды книга «Володинская пропаганда»?

 

- Что касается вашего вопроса, я вас разочарую: ответ на него я смогу дать только через несколько лет. (У Суркова, как известно, на создание «сурковской пропаганды» их ушло целых тринадцать.) Володинской пропаганды пока, строго говоря, ещё нет. Например, те же Кулистиков с Добродеевым, определившие медиастиль эпохи, прекрасно работали и во времена Суркова.

 

Однако то, о чём действительно стоит говорить, это новая конфигурация внутренней политики, в которой Кремль перестал быть «Дирекцией Единого заказчика» и играет несколько иную роль, чем раньше.

 

- Что это за конфигурация? Насколько она эффективна?

 

- Уже довольно долгое время в моде разнообразные рейтинги. Поэтому позвольте мне для разнообразия предложить свой рейтинг институтов внутренней политики в России. На первом месте стоит Следственный комитет, на втором – Русская православная церковь, и только на третьем кремлёвские организации. Этот рейтинг описывает не только формальную иерархию учреждений, но и содержательные приоритеты. Внутренняя политика организована вокруг полюсов наказания и утешения.

 

- В чём главный тренд современной внутренней политики? В каком направлении она способна развиваться?

 

- На оппоненте, кто бы он ни был, лежит подозрение в криминальности. Причём это криминальность особого рода: когда коррупция, подобно злокачественной опухоли, вытесняет другие проявления социальной солидарности, тот, кто оказывается в статусе подозрительного элемента, опознаётся как коррупционер. Даже ярлык «иностранного агента» прикрепляется как знак коррупционного единства с мировой закулисой. Это даёт невероятную свободу манёвра, поскольку современная коррупция в России воспроизводит архаическую логику круговой поруки: все повязаны, все сопричастны – даже самые рьяные борцы с коррупцией и фальсификацией выборов, каким считался Алексей Навальный. Теперь именно он своим участием в выборах московского мэра легитимирует избирательный процесс.

 

Не хочешь быть признан коррупционером - поддерживай коррупционную солидарность. По сути, эта «внутренняя политика» является зеркальным отражением того, что сам Навальный делал в РосПиле: он прекрасно понимал, что все вовлечены в коррупционные отношения, начиная с врачей и школьных учителей. Однако все хотят создать себе алиби, поэтому делают инвестиции в крупные разоблачения. В нынешней «внутренней политике» точно так же: выпадаешь из коррупционного круга - рискуешь потерять алиби. Поддержанию алиби служит и религиозное раскаяние: нечистая совесть – одно из условий коррупционной солидарности.

 

- Вы можете буквально в нескольких предложениях объяснить, что такое «сурковская пропаганда» и чем она отличается от пропаганды нынешней?

 

- Вы знаете, при всей моей любви к афоризмам могу вам сказать, что я не писал бы целую книгу, если бы всё можно было выразить «в нескольких предложениях». Могу сказать только о контекстах, в которых проявляют себя сурковская и нынешняя володинская пропаганда. Сурковская пропаганда предполагала задачу, утопическую и прагматическую одновременно: смыслы могут перебороть коррупцию. При этом смыслы должны вырастать в лабораторно чистых условиях, исключающих убеждения. Из духа этой утопии возникла вся «внутренняя политика», которая до Суркова вообще не рассматривалась как проблема и предмет интереса. Что в итоге случилось со смыслами – предмет отдельного разговора.

 

Сегодняшний фон внутренней политики таков: коррупция вытеснила дух. И внутренняя политика должна начинаться с этого признания, чтобы быть эффективной. Но это признание очень горькое. На пропаганде оно отразилось таким образом, что пропаганда утратила всякую связь с идеями.

 

В идеях слишком мало иллюзорного, а сегодня принято считать, что люди питаются иллюзиями, делая эти иллюзии максимально правдоподобными. Володинская пропаганда ближе, чем сурковская пропаганда, к тому, что Слотердайк называет «циническим разумом», то есть к тому разуму, который выработал иммунитет к анализу и критике. 

 

 

Екатерина Винокурова, «Газета.Ru», специально для Znak.com  

http://www.znak.com/urfo/articles/15-07-18-09/100957.html

15 Июля 2013
Поделиться:

Комментарии

Аноним , 20 Июля 2013
сурок настолько дескредитировал себя на всех уровнях и во всех группах, что ему одна дорога - в небытие. разве что в родной чечне может стать... ну, скажем, главным баранопасом
Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Архив материалов