Эволюция общественных настроений в СССР (1950—1970-е годы)

По материалам массовых опросов свидетелей событий тех лет

В советском обществе безуслов­но предполагалось железное, нерушимое единство партии и руководимого ею народа. Эта «ак­сиома» не только утверждалась в средствах массовой информации, но и непременно присутствовала во внутренней, закрытой информации, игравшей своеобразную роль неко­ей «обратной связи». Отправляя «на­верх» сводки об откликах населения на те или иные мероприятия власти, партийные и чекистские должност­ные лица руководствовались уже дав­но отработанной схемой. Большую их часть, если не целиком, занимали положительные и восторженные вы­сказывания, причем выдаваемые за «единодушные». Однако в конце тако­го рода документов порой содержа­лись признания «отдельных случаев проявления нездоровых, а порой и враждебных настроений». Инфор­мация о настроениях и действиях такого рода, которой органы госбез­опасности и местные власти считали необходимым поделиться с высшим начальством, подавалась наверх лишь в порядке исключения.

Материалы эти очень интересны и познавательны. Но можно ли считать их объективно отражающими подлин­ные общественно-политические на­строения советских граждан? Разумеет­ся, нет. Вся эта информация фиксирует внимание лишь на двух полюсах обще­ственных настроений — на «всенарод­ном одобрении» и на исключении из этого «правила». Однако, за неимением лучших доказательств, этот архивный материал, которым в последнее время пользуются многие историки, можно считать в значительной мере отра­жающим общественные настроения 1950—1970-х годов и дающим некото­рое представление о том, что принято называть «гласом народным».

Насколько широко на самом деле были распространены эти полярные точки зрения? На этот вопрос в какой-то мере должны ответить массовые ретроспективные интервью. Сбор и количественная обработка устных воспоминаний помогают спустить­ся до уровня «молчаливого большин­ства», дать слово тем слоям и катего­риям советского общества, о пристра­стиях и настроениях которых трудно получить полное и объективное пред­ставление из всех прочих источников.

Для сбора устных свидетельств и оценок мною были разработаны во­просы специальной анкеты, и студен­ты факультета истории, политологии и права Московского государствен­ного областного (в прошлом — педа­гогического) университета провели по ней в 1994—2004 годах массовый опрос полутора тысяч человек (своих родителей, близких и дальних род­ственников, соседей, просто знако­мых и даже случайных встречных), помнящих о событиях хрущевской «оттепели». В 2002 году ими же было опрошено 500 человек о событиях периода «застоя». Рассказы этих лю­дей, а главное — высказанное ими личное отношение к тому или иному событию, к тому или иному полити­ческому лидеру дали возможность и некоторые основания для того, чтобы попробовать выявить количествен­ные параметры для оценки различ­ных сегментов спектра политических настроений и предпочтений после смерти Сталина, проследить эволю­цию общественных настроений в 1950-е, 1960-е и 1970-е годы.

В данной статье представлены ре­зультаты обработки ответов на вопро­сы этой анкеты, касающиеся ключевых событий — как хрущевской «оттепе­ли», так и брежневского «застоя».

Смерть Сталина

Согласно данным, полученным в результате опроса свидетелей тех со­бытий, 45 процентов опрошенных в 1999 году восприняли известие о смерти И. В. Сталина болезненно, с болью в сердце и жалостью в душе, скорбели об утрате. Испытали по­трясение, находились в шоке, были угнетены, испытывали тревогу, страх и даже ужас еще 9 процентов. Отмеча­ли, что многие или даже все плакали, более 16 процентов. Плакали и даже рыдали сами 13 процентов. Испыты­вали растерянность; не представляли себе, как же теперь без Сталина жить; боялись за будущее 12 процентов[1].

Настолько привыкли к нему, что не мыслили жизни без него, объяс­няла Е. В. Кулакова, библиотекарь из Райчихинска в Амурской области. «Что же будет дальше с нами?» — ду­мали все, по словам работницы за­вода «Металлосетки» (Щелково) Н. А. Бурковой. «Всех волновало, а что будет дальше со страной, с нами?» — вспоминала М. И. Ясинская, бухгал­тер Волоколамской дистанции пути Рижской железной дороги. Задавали вопрос: «Как жить дальше?» — по сло­вам Е. А.Чулковой из поселка Осинки в Куйбышевской области. «Мы ощу­щали беспомощность и задавали себе вопрос: что будем делать теперь?» — вспоминала А. И. Аксенова, работав­шая на заводе «Вторчермет» в Москве, а жившая в Люберцах. Не знал, «как же дальше теперь жить и что будет», С. И. Александров, слесарь из города Ефремов в Тульской области. Никто не мог себе представить дальней­шей жизни без Сталина, отмечал и Д. В. Журавлев, инженер-строитель из села Рогачево в Подмосковье[2].

По словам врача-инфекциониста В. С. Маркевич из Свердловска, «бо­ялись, что остановится жизнь». «Не ждали от жизни ничего хорошего», вспоминала З. П. Половинкина, пря­дильщица с фабрики им. Р. Люксем­бург в Подмосковье. «Переживали, что без Сталина пропадем, — сказала бух­галтер центральной базы № 1 Главно­го управления материально-техни­ческого обеспечения Министерства путей сообщения в подмосковном Ховрино А. Н. Бородкина. — Все вери­ли в него. То, что людей сажают, зна­ли, но никогда об этом не говорили, за что сажают, не понимали, думали, что дело это не столько рук Сталина, сколько его окружения. В 1945 году к нам в общежитие приходил "работ­ник" и спрашивал, кто что говорит. Так что страх был, но была и дисциплина. А теперь боялись, что с нею будет»[3].

«Боялись, что будет безвластие, что другие государства начнут против нас войну», — вспоминал колхозник И. Н. Лопатников из села Ведянцы в Ичалковском районе Мордовии. Было страшновато и П. И. Кондратье­вой, работавшей тогда учительницей в Новгородской области: «Прибалты тогда стали листовки разбрасывать, к восстанию призывали»[4].

Боязнь и страх перед будущим — таковы, пожалуй, ключевые слова, объясняющие мотивы отношения подавляющего населения страны к смерти Сталина. А это значит, что, чем дальше в прошлое уходило это собы­тие, а ничего страшного не происхо­дило, тем спокойнее становилось на душе и в умах этих людей, тем более трезво многие из них могли взглянуть на фигуру почившего вождя. К тому же среди них было немало и таких, у кого это чувство страха, если оно и присутствовало, то было следствием не столько внутренних переживаний, сколько всеобщей истерии, не являясь всеохватывающим, соседствуя совсем с другими чувствами и мыслями. Ка­юсь: я, в то время 17-летний мальчиш­ка, в толпе на Страстном бульваре, ус­тремившейся проститься с покойным в Колонный зал Дома Союзов, в ка­кой-то момент, когда в нескольких метрах от меня с криками «Осторож­ней! Задыхается!» передавали с рук на руки над головами стоявших в оче­реди людей чье-то тело, поймал себя на мысли, что вот одна из моих рук прижата к груди стоявшей впереди меня женщины, а она не предприни­мает никаких попыток избавиться от нее — то ли понимая бесполезность этого в сложившейся ситуации, то ли еще по какой-то причине...

Массовой истерии не поддалось совсем незначительное число людей. Если соболезновали и печалились, то не слишком сильно, особого горя не испытывали, не очень-то расстрои­лись или даже спокойно, безразлич­но, равнодушно, без всяких эмоций отнеслись к происшедшему почти 6 процентов опрошенных. Ощуще­ние грядущих перемен (к лучшему) или даже радость испытывало около 3 процентов респондентов[5]. «Скорее с ожиданием каких-то изменений в лучшую сторону» встретил смерть Сталина песенник и драматург Алек­сандр Галич, пьеса которого «Вас вы­зывает Таймыр» шла тогда во многих театрах[6].

Но с первых же шагов преемников Сталина в монолитном «обществен­ном мнении» образуются трещинки, появляются признаки недоверия к некоторым их действиям. Причем не в среде интеллигенции, как можно было бы подумать, а в самых низах, в толще не очень-то грамотных лю­дей. 3 апреля 1953 года были объяв­лены невиновными и освобождены кремлевские врачи. На вопрос «По­верили ли вы в их невиновность или продолжали считать, что они в чем-то виноваты?» 43 процента опрошенных в 1998-м и 48 процентов опрошенных в 1999 году ответили, что поверили. В то же время 20—23 процента опро­шенных не поверили официально­му сообщению, продолжали считать, что врачи в чем-то виноваты[7]. Около двух третей этой категории людей составляли женщины. «Никто не по­верил», — вспоминала О. В. Фомен-кова, работница фаянсовой фабрики в Дрезне. «Евреи всегда виноваты», — считала тогда Р. А. Ивасенко из посел­ка Хомутово в Башкирии[8].

Хрущевская «оттепель»

Традиционно поддерживая власть и ее внутреннюю и внешнюю поли­тику, многие советские люди порой начинали расходиться с ней, если она вдруг совершала чересчур резкий, с их традиционно и довольно-таки примитивно понимаемой патриоти­ческой точки зрения, поворот. Осо­бенно наглядно это проявилось во время визита канцлера К. Аденауэра в Москву в сентябре 1955 года и уста­новления дипломатических отноше­ний с ФРГ. На вопрос «Не показалось ли вам чрезмерной уступкой осво­бождение из заключения и отправка на родину пленных немецких генера­лов, считавшихся до этого военными преступниками?» почти 35 процентов опрошенных ответили, что нет, не показалось; а вот 39 процентов сочли, что дело обстоит именно так[9]. Таким образом, в отличие от примирения с И. Броз Тито, дипломатическое при­знание западногерманского режима, сопровождавшееся амнистией не­мецких генералов, встретило гораздо меньшую поддержку населения. Исто­рическая память в данном случае не­гативно сказывалась на оценке шагов советского руководства по примире­нию со вчерашним противником.

О том, насколько тяжело происхо­дил сдвиг в общественном сознании советских граждан после смерти Ста­лина, свидетельствует их отношение к докладу Н. С. Хрущева «О культе лич­ности и его последствиях», оглашенно­му им на закрытом заседании ХХ съезда КПСС, а затем зачитанному — сначала на партийных активах, а потом и на партийных и комсомольских собра­ниях. В результате этот поразительный по тем временам текст своими соб­ственными ушами могли слышать бо­лее 7 миллионов коммунистов и почти 18 миллионов комсомольцев, и многие из них не преминули поделиться сног­сшибательной сенсацией со своими близкими и знакомыми. Из опрошен­ных студентами МГОУ 1526 свидетелей событий сорокалетней давности о сво­ем одобрении услышанного заявили 483 человека, то есть 32 процента, а о недоверии и неодобрении — 553 чело­века, то есть 36 процентов[10].

Конечно, с точки зрения социологи­ческой науки результаты этих опросов трудно считать по-настоящему репре­зентативными. И тем не менее в поряд­ке первого приближения к истине, на уровне рабочей гипотезы, их можно взять на вооружение и если не сделать вывод, то хотя бы поставить вопрос: а готово ли было советское общество к десталинизации? Не к отказу от мас­совых чисток и репрессий, от кроваво­го террора, а от тоталитарного и им­перского мышления, идолом которого стал образ «мудрого отца, учителя и друга», «великого вождя всех времен и народов». Если ответ на этот вопрос — отрицательный, то тогда становится понятнее, почему Хрущев, так много сделавший, чтобы его доклад о культе личности был оглашен на XX съезде КПСС, а затем стал известен всей пар­тии и комсомолу, вдруг остановился и даже стал предпринимать попятные шаги. Значительную, если не решающую роль тут сыграли не оппозиция его соратников, мнением которых он чем дальше, тем больше пренебрегал; не советы китайских и итальянских товарищей, а также У. Черчилля; и не опасения того, как бы события в СССР не стали развиваться по венгерскому образцу, — а «сопротивление матери­ала» совсем иного рода.

Общество, во всяком случае доволь­но значительная его часть, успело на­столько одурманиться сильными и ре­гулярными дозами идеологического культового зелья, что отказ от них, а тем более попытка прописать ему противо­ядие, вызывали свое­образную «ломку». Врачи в таком случае поступают по-разно­му: либо решительно и бесповоротно про­должают «шоковую терапию», рискуя, что больной сорвется и все может закончиться летальным исходом; либо ограничивают­ся гомеопатическими дозами лечения, пи­люлями и припарка­ми, не имея, однако, никакой гарантии от возможного рецидива застарелого недуга. Хрущев вставал то на один, то на другой путь, — но ни на одном не был достаточно последователен.

Показательной в этом отношении стала осень 1956 года. Разразивший­ся в октябре политический кризис в Польше и открытое восстание в Вен­грии вызвали противоречивые от­клики в СССР и заставили советское руководство сплотиться для принятия решительных мер, чтобы предотвра­тить развал варшавского военно-по­литического блока. В Венгрии при­шлось применять вооруженную силу. Однако реакция части населения на эту акцию оказалась довольно острой. Вот некоторые примеры этого.

28 октября ассистент кафедры ма­тематики Ленинградского технологи­ческого института пищевой промыш­ленности Револьт Пименов написал и отправил несколько писем ряду депу­татов Верховного Совета СССР. В них он указывал на то, что иностранные войска, вводимые в другую страну для поддержки местного правительства, другой страны, называются интервен­тами, а само такое правительство — ма-рионеточным11. Некоторые студенты Московского государственного исто-рико-архивного института, собравши­еся на торжественный вечер по случаю

Общество, во всяком случае довольно значительная его часть, успело настолько одурманиться сильными и регулярными дозами идеологического культового зелья, что отказ от них, а тем более попытка прописать ему противоядие, вызывали своеобразную «ломку».

29-й годовщины Октябрьской револю­ции в клубе Министерства внутренних дел на Лубянке, разгоряченные выпи­тым шампанским и воспользовавшись тем, что комсомольская "верхушка" удалилась от массы в отдельное поме­щение, осмелев, выкрикивали тосты: "За варшавских студентов и Польскую революцию!" "За будапештских студен­тов и Венгерскую революцию!" "За бу­дущую 4-ю Русскую революцию!"»12

Чтобы не допустить ничего по­добного во время традиционной де­монстрации трудящихся, партийный комитет другого вуза — Московского областного педагогического инсти­тута им. Крупской — 31 октября по­становил: «Усилить бдительность, за­ранее провести инструктаж со всеми правофланговыми, строго соблюдать движение колонн, особенно через Красную площадь» [11].

И все же в праздничные дни не обошлось без инцидентов. Так, в ночь на 7 ноября в Барнауле возле здания крайкома партии обнаружили 10 на­писанных от руки под копирку листо­вок «Граждане! Друзья! Настало время действовать! Долой ЦК КПСС, который за 39 лет своего руководства привел на­роды России к полной нищете! Смерть угнетателям — подлым вымогателям! За счастье народов России против оз­веревшего ЦК КПСС! Создавайте орга­низации СОНР! Прочитайте, передайте другу». И подпись: «СОНР», — вероятнее всего, расшифровываемая как «Союз освобождения народов России»[12].

7 ноября в Ярославле ученик 10-го класса средней школы № 55 Виталий Лазарянц, проходя в рядах празднич­ной демонстрации перед трибуной, на которой стояло местное началь­ство, развернул огромный плакат «Требуем вывода советских войск из Венгрии!». Его, естественно, сразу же арестовали. Хотя у чекистов и были подозрения, что тут не обошлось без участия других лиц, Лазарянц упорно утверждал, что «лозунг написал сам без чьих-либо побуждений со сторо­ны для того, чтобы проверить, есть ли у нас демократия или нет»[13].

Подобную информацию «о наибо­лее значительных происшествиях и антисоветских проявлениях, имев­ших место на территории Советского Союза накануне и в дни празднования 39-й годовщины Великой Октябрь­ской революции», направили в ЦК и чекисты. Согласно ей 4 ноября в го­родском парке Херсона «неизвестны­ми лицами разбиты две скульптуры И. В. Сталина». 6 ноября во время тор­жественного собрания в литовском колхозе «Свободная дорога» выстре­лом через окно убит председатель колхоза А. А. Мазуронис. 7 ноября в Севастополе обнаружены 14 изрезан­ных портретов руководителей пар­тии и правительства на здании хле­бозавода. 8 ноября работник треста «Тулашахтострой» С. Т. Воронов брит­вой порезал портрет Хрущева, висев­ший на фасаде здания военной базы № 45 в Серпухове. Всего же в эти дни на территории СССР «было распро­странено враждебными элементами, а также сброшено с помощью воздуш­ных шаров из-за границы около 1.000 антисоветских листовок». Не так уж много, учитывая масштабы террито­рии и численность населения. И все же... Помимо Барнаула, наибольшее количество листовок обнаружили в Ленинграде, Запорожье и Риге. А вот в Москве было отмечено лишь 6 слу­чаев распространения листовок. Все они, конечно, были изъяты, после чего были «приняты меры к розыску их ав­торов и распространителей»[14]. Среди них, как позже выяснилось, были два школьника, двоюродные братья — 13-летний Валера Бушуев и 12-летний Сережа Казаков. Назвавшись «Орга­низацией освобождения России», они писали и расклеивали в районе мет­ро «Электрозаводская» рукописные листовки с призывами «Да здравству­ет Венгрия! Долой Хрущева! Смерть коммунистам!»[15]. Полгода спустя, в июне 1957-го, при новой попытке рас­пространения антихрущевских лис­товок около гостиницы «Метрополь» они оба были арестованы и оказались во Внутренней тюрьме КГБ на Лубянке[16]. Академик-физик Л. Д. Ландау, бе­седуя о венгерских событиях, вышел из себя, когда его оппонент стал ссы­латься на разъяснения руководите­лей партии и правительства: «Ну как можно верить этому? Кому, палачам верить? Палачи же, гнусные палачи!» А, отвечая на реплику, что вот-де, если бы Ленин поднялся из гроба, «у него волосы бы встали дыбом», пренеб­режительно заметил: «У Ленина тоже рыльце в пуху. Вспомните Кронштадт­ское восстание. Грязная история»[17].

Не все нормально обстояло с поли­тической температурой и у «гегемона», то есть в среде рабочего класса. Вот какие соображения высказывал рабо­чий Сталинградского завода № 221 Кныш, «имеющий родственников в США»: «Я считаю, что венгры делают правильно, что бастуют. Они не хотят нашего строя, им не нравятся колхозы и социализм. По-видимому, они хотят жить на большую ногу. И правильно делают, чтобы у них народ был сво­боден. Не то, что у нас: все запуганы... Если кто скажет, то его сразу уберут»[18].

Всего, согласно полученным нами данным, советскую акцию в Венгрии осудили 15 процентов опрошенных в 1998-м и более 23 процентов опро­шенных в 1999 году против соответ­ственно 33 и 41 процента тех, кто от­несся к ней положительно.

Нередки в ту осень были и разго­воры о необходимости объединения несогласных. В Московском истори-ко-архивном институте, например, группа из трех-четырех человек ре­шила было приступить к созданию социал-демократической партии. Но дальше разговоров (чаще всего за бу­тылкой водки) о необходимости раз­работать программу и устав дело не пошло. Все закончилось тем, что по­сле тостов «Да здравствуют польские и венгерские студенты! Да здравствует польская революция! Да здравствует венгерская революция! Да здравству­ет будущая четвертая русская рево­люция!» на уже упоминавшемся ранее торжественном вечере, посвященном 40-й годовщине Великого Октября, проходившем, кстати, в клубе МВД на Лубянке, на следующий день все они не менее громко выкрикивали в толпе перед посольством Египта антиимпе­риалистические лозунги.

Как вспоминал позже историк Гри­горий Померанц, также испытавший тогда «жгучий стыд перед венграми», естественное, казалось бы, «чувство протеста было подавлено сознани­ем беспомощности, и все вылилось в звон рюмок». Пепел стучал в сердце — но сделать ничего нельзя было. Толь­ко пить. И потому: «Ой-ли, так-ли, дуй-ли, вей-ли, — все равно. Ангел Мэри, пей коктейли, дуй вино!».

А вот аспирант и секретарь коми­тета ВЛКСМ на историческом фа­культете Московского университета Лев Краснопевцев и два его бывших сокурсника Владимир Меньшиков и Леонид Рендель именно в ноябре 1956 года интенсифицировали поиск возможных единомышленников сре­ди своих близких знакомых и к весне следующего года склонили на свою сторону еще не менее трех человек[21]. Они ставили своей целью создание в СССР подлинной марксистской пар­тии. Студент Ленинградского педа­гогического института им. Герцена Виктор Трофимов составил проекты программы и устава «Союза комму­нистов». Целями организации, кото­рой он дал такое название, выдвига­лись: создание рабочих советов на предприятиях, вывод советских войск из других стран, усиление контактов с Западом и сближение с Социали­стическим Интернационалом, мно­гопартийность или разрешение оп­позиционных фракций, допущение элементов частной собственности в хозяйстве. Основное средство до­стижения этих целей виделось в мирной пропаганде, а в случае ее не­возможности — признавалось необ­ходимым призвать к вооруженному свержению существующего строя[22].

Начавшийся тогда раскол в об­ществе по отношению к покойному вождю и к демократическим перспек­тивам развития страны продолжался и в последующие годы. Он проявил­ся, в частности, семь лет спустя, когда октябрьский пленум ЦК КПСС отпра­вил Хрущева в отставку. Большинство впоследствии опрошенных нами с одобрением отнеслись к этому, при­чем мотивация их ответов коррели­руется с их негативной оценкой ра­зоблачения культа личности Сталина. С одобрением отнеслись к отставке Хрущева 35 процентов опрошенных[23]. Доводы и мотивы эта группа респон­дентов приводила преимуществен­но эмоциональные. Что стояло за их неприязнью? Не то ли, что все-таки высказала учительница Н. С. Марты­нова из поселка Дзержинский, что рядом с подмосковными Люберцами: «Довольны были все.. , потому что Хру­щев пытался принизить Сталина, это­го ему никто не мог простить». Те же мотивы приводит А. Н. Великая: «Не могла простить ХХ съезд ("культ лич­ности")». Другие одобрившие отстав­ку Хрущева об этом почти не говорят, но более половины из них в 1956 году негативно восприняли его доклад о культе личности на ХХ съезде КПСС[24].

Сожалело об отставке Хрущева чуть более 21 процента опрошенных[25]. Среди них было много тех, кто разделял его антисталинистский курс и теперь опасался его свертывания, но­вого «закручивания гаек». «Я хрущев­ка, — говорила, например, тогда о себе поэтесса Анна Ахматова, — из-за осво­бождения сталинских зеков и офици­ального разоблачения террора»[26].

Начало сбываться «лукавое» поли­тическое прозрение видного право­веда начала ХХ века Н. Н. Алексеева. Он делился им на страницах журнала «Народоправство» в декабре 1917 года по поводу малочисленности демон­страции в защиту Учредительного собрания, организованной Союзом инженеров и Советом интеллигент­ских депутатов: «Самые настоящие "цензовики", не ниже четырехклас­сного городского училища. А все ос­тальные — имя им миллион — они с народными комиссарами и с насто­ящей "народной властью"». Касаясь разговоров о том, что народ обма­нули, ввели в заблуждение, он писал: «Конечно, обманули, но есть обман и обман. Большевистский обман на руку самым дурным чувствам и ин­стинктам русского народа. На этих инстинктах, конечно, не построишь государства, однако на них довольно продолжительное время может дер­жаться политическое бытие рево­люционной эпохи». Какой же может быть эта продолжительность? Алек­сеев давал такой ответ: «Большевист­ская хирургия в ее временном бытии может кончиться или тогда, когда воры перережут друг друга, или то­гда, когда "цензовики" сумеют про­тивопоставить большевизму физиче­скую силу. Но в плане "нуменальном" большевизм кончится тогда, когда вся Россия получит образование не ниже городского училища и превратится в государство тех "цензовиков", пред­ставители которых дефилировали по Тверской 3-го декабря»[27].

Вот этих-то «цензовиков» стано­вилось в стране все больше и боль­ше. Так уж получилось, что как раз в это время совершался переход к все­общему среднему образованию, со­провождаемый ростом численности такой специфической социальной прослойки, как интеллигенция. Хру­щевская «оттепель» сделала более бла­гоприятной для ее деятельности об­щественно-политическую атмосферу в стране. Изначальный конфликт ее с властью, начисто отрицавшей свобо­ду и демократию, никуда не исчезал.

Но появились новые моменты. Пре­жняя антибуржуазность населения, проявлявшаяся в отрицательном от­ношении к интеллигенции, теперь, по мере насаждения властью культа образования, стала все чаще сменять­ся уважением (подчас даже глубоким) к образованным, творческим людям. И когда Хрущев, за два года до своего смещения, во время и после посеще­ния художественной выставки в Ма­неже с нескрываемым раздражением и гневом обрушился на молодых ху­дожников и литераторов, он не встре­тил поддержки не только у интелли­генции, но и среди простых людей. Лишь 16 процентов опрошенных считали его правым, тогда как 20 про­центов были на стороне тех, кого он обвинял в разного рода грехах, в том числе в антисоветизме[28]. Безобразным посчитал поведение Хрущева драма­тург В. С. Рогов. Жалела потерпевших работница фабрики «Красные тек­стильщики» Г. А. Гришина: «Хрущев не разбирается, а лезет»[29].

Вот с такого рода умонастроениями и пришлось иметь дело команде, при­шедшей на смену Хрущеву. Ее первые шаги во внутренней и внешней поли­тике были встречены с интересом и одобрением. Хотя и настораживали попытки некоторых ее членов еще сильнее «закрутить гайки», покончить с линией ХХ съезда КПСС, вновь взять на вооружение если не сталинизм це­ликом, то весьма многое из него.

Пражская весна 1968-го

Потом случилась «Пражская вес­на». Военное вмешательство СССР и его союзников во внутренние дела Чехословакии 21 августа 1968 года одобрили, посчитали эту меру не­обходимой, правильной 241 из 500 человек, опрошенных в 2002 году, то есть 48 процентов. Не одобрили же 170, или 34 процента[30]. Причем в чис­ле последних явно преобладали люди более грамотные и сведущие. Мало того, среди них было немало тех, кого можно отнести к так называемой слу­жилой интеллигенции, вернее к той ее части, которая, обслуживая пра­вящую верхушку, нередко сохраняла тесные связи с интеллигенцией науч­ной и художественной.

Редакция журнала «Молодой комму­нист», где мне тогда пришлось трудить­ся, в тот день не работала: обсуждались новости из Праги, то и дело посылали кого-то за очередной порцией вод­ки — пропивали свободу чехов и вы­ражали надежду на собственную. Из 21 человека только один был с нами не согласен, ссылаясь на сотни тысяч погибших при освобождении Чехо­словакии в мае 1945 года советских солдат. Пройдет двадцать лет, и почти все они станут активными борцами за гласность и перестройку в различных средствах массовой информации.

«Ощущение жгучего стыда, стыда за политику своей страны, за то, что сде­лало ее руководство» одолевало не­давно назначенного директора ново­го Института США и Канады АН СССР Г. А. Арбатова. Как он убедился, «то же самое чувство разделяли многие представители партийной интелли­генции», включая тех, кого он раньше считал вполне ортодоксальными (на­пример, редактор влиятельного жур­нала «Мировая экономика и междуна­родные отношения» Я. С. Хавинсон). И еще такая деталь сохранилась в его памяти: через день-два после этого события он «сгоряча, не стесняясь в выражениях, высказал все, что думал насчет нашей политики» помощнику генсека Г. Э. Цуканову, а также началь­нику Секретариата КГБ В. А. Крючко­ву, с которым еще недавно работал в отделе ЦК КПСС по связям с комму­нистическими и рабочими партиями социалистических стран. «Ни тот, ни другой, как оказалось, меня началь­ству "не продали"»[31].

24 августа 1968 года консультант упомянутого отдела ЦК А. Бовин за­писывал в дневник: «Итак. Мы прова­лились стратегически. Неправильно оценили обстановку. Крупнейшая по­литическая ошибка за послевоенное время. Мы провалились тактически. Не сумели обеспечить поставленную задачу, скоординироваться со "здо­ровыми силами"». А на следующий день он «по секрету» узнает от замес­тителя заведующего тем же отделом А. И. Блатова, что его бывший шеф, а ныне председатель КГБ Ю. В. Анд­ропов звонил секретарю ЦК КПСС К. Ф. Катушеву, курировавшему этот отдел, и ругался по поводу «нездо­ровых настроений», которые Бовин распространяет в группе по обеспе­чению информацией высшего пар­тийного руководства[32].

Как и предвидели многие, военное вмешательство в дела Чехословакии оказало очень серьезное негативное воздействие на обстановку в стране, на весь ход ее политического развития.

Брежневский «застой»

Реформы в сфере экономики усту­пили тогда место лишь словам о них. Усилились преследования инакомыс­лящих. Одни из них поэтому пред­почли выступить с публичным осуж­дением деятельности «клеветников на советский строй». Остальные помал­кивали. А если и высказывали свое мне­ние, то не на собраниях, а в курилках и на кухнях — благо собственных квар­тир становилось все больше и больше. Население все сильнее обуржуазива­лось, и его симпатии были отнюдь не на стороне дряхлеющих на глазах не­мощных кремлевских старцев.

Многие из советских людей в то время стали все более критически относиться к получаемой ими офи­циальной информации. И чем силь­нее проявлялись недовольство и ра­зочарование, тем активнее ставились типично интеллигентские вопросы: «кто виноват?» и «что делать?». Как вы­яснилось впоследствии, несмотря на все запреты и преследования, 28 про­центов опрошенных читали тогда произведения А. И. Солженицына или что-нибудь слышали о них. В том чис­ле 8 процентов — полуподпольно в «самиздате». Многие узнавали о них по зарубежному радио. 14 процентов опрошенных не одобрили высылку Солженицына за рубеж и лишение его советского гражданства, тогда как по­ложительно расценили этот шаг влас­тей лишь 12 процентов опрошенных; среди них, правда, только единицы читали что-то им написанное[33].

«Мы уже стали умнее, — писал потом об этом времени Г. А. Арбатов, — и люди уже стали не настолько забиты, запуга­ны, чтобы не видеть, не принимать того, что происходит. И потому невыносимо трудно было поверить в то, в чем интел­лигенцию, народ пытались убедить — что И. Стаднюк или М. Алексеев выше Солженицына. А Трапезников (заведу­ющий отделом науки ЦК КПСС. — Ю. А) или Федосеев (директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и вице-президент АН СССР, куриро­вавший гуманитарный блок. — Ю. А.) умнее и честнее Сахарова»[34].

Своеобразным рубежом в отно­шении к советскому руководству не только всего окружающего мира, но и собственного народа стало открытое военное вмешательство СССР во внут­ренние дела Афганистана. С одоб­рением отнеслись к вводу советских войск туда 27 декабря 1979 года толь­ко 22 процента опрошенных. Насто­роженно, с тревогой встретили это известие 7 процентов. Без одобрения, отрицательно и против были 60 про-центов[35]. Трудно поверить, что тогда, в конце 1979-го — начале 1980 года, столь подавляющее большинство советских граждан не согласилось с решением своего руководства ввести войска в эту страну. Объяснений тому может быть несколько. И прежде все­го напрашивается такое: людям свой­ственно забывать те из своих мыслей и поступков, с чем они позже стали не согласны, поэтому они часто ис­кренне уверяют, что их сегодняшнее мнение соответствует тому, что было когда-то раньше, хотя это и не соот­ветствует действительности.

Так могло произойти и с массовым сознанием в отношении войны в Аф­ганистане. Скорректировать его долж­ны были ответы на дополнительные вопросы: «Продолжало ли оставаться ваше мнение именно таким и позже? Если стало другим, то когда и почему?». В определенной степени эти вопро­сы задачу выполнили. Но вот в какой именно, в большей или в меньшей, — уверенно утверждать трудно. Мог сказаться тут и формальный подход значительной части анкетирующих к беседе с респондентами. Ведь, чтобы человек вспомнил что-то из своего прошлого, ему часто следует помочь не только наводящими вопросами, но и напомнить кое-что, одним словом — побеседовать, причем не торопясь, на что не у каждого анкетирующего хва­тает времени и терпения, да и заин­тересованности в получении обшир­ного и аргументированного ответа. Всего 26 из этих 60 процентов особо подтвердили, что эта их точка зрения не менялась[36]. Вот их-то, с некоторой долей уверенности, и можно причис­лять к тем, кто на самом деле изначаль­но не одобрял вступление советских войск в Афганистан.

«В общем, — вспоминает Г. А. Арба­тов, — и я, и многие другие воспри­нимали события в Афганистане как большое личное разочарование, боль такую, какой не ощущали со времени событий в Чехословакии». Но вот ка­кой, казалось бы, парадокс. Уже потом, год спустя, Арбатову приходила такая мысль: не завязни мы в Афганистане, удержались ли бы мы от вмешатель­ства в Польше, когда там разразился политический кризис? «Ведь оно име­ло бы еще более тяжкие, катастрофи­ческие последствия»[37].

На вопрос «Изменилось ли ваше от­ношение к Брежневу к концу его жиз­ни?» только 5 процентов опрошенных ответили, что оно было и оставалось уважительным, положительным. Было и осталось скептическим или отри­цательным у 8 процентов. Оставались безразличными, не задумывались над этим 3 процента. Не изменилось, но не указано, каким оно было раньше, у 29 процентов опрошенных. В худ­шую, отрицательную сторону из­менилось отношение к Брежневу у 34 процентов опрошенных[38]. «Нече­го держать у власти такого маразмати­ка», — говорил Е. В. Коровин, начальник конструкторского бюро Красногор­ского оптико-механического завода. «Слишком долго он был у власти, — считала З. П. Ермолаева, инженер того же завода. — «Так как он был главой пар­тии, его конечно уважали. Но по-моему, он превратился в дряхлого старика, еле держался, всякую чушь говорил и медали на себя цеплял, — никакого ав­торитета. Было ясно, что он скоро ум­рет». «Старость — не младость, человек должен сознавать свою нетрудоспо­собность, 

6 Июля 2013
Поделиться:

Комментарии

— полагал А. А. Кожемякин, рабочий подмосковной фабрики им. Володарского. — Лучше ушел бы в про­шлое с достоинством, чем быть дура­ком и посмешищем у своего народа»[39].

Таким образом, несложные под­счеты позволяют сделать вывод, что в начале 1980-х годов 20 процентов тех, кто продолжал лояльно отно­ситься к Брежневу, противостояли не менее чем 42 процентам критически относившихся к нему и ожидавших персональных перемен на советском партийно-государственном Олимпе. Причем большая часть их, если судить по осуждению вооруженного вмеша­тельства в Венгрию и Чехословакию, направленного на пресечение там демократических тенденций, ориен­тировалась именно на эти самые тен­денции, наивно, правда, полагая, что советская система с ними совместима.

Какие же выводы можно сделать из вышеизложенного? Первый и главный из них заключается в том, что советское общество в своем отношении к власти перестало быть монолитным, тоталитарным. Но про­изошло это не путем постепенной эволюции, а одномоментно, сразу же после ХХ съезда КПСС. Последу­ющему же постепенному росту кри­тической массы способствовали как объективные обстоятельства (рост образованности и информацион­ных возможностей), так и субъектив­ные (прежде всего разочарование во внешней и внутренней политике то­гдашнего руководства страны).

http://svom.info/entry/358-evolyuciya-obshestvennyh-nastroenij-v-sssr-1950197/

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro Родину

Архив материалов