Режиссер Виталий Манский - о том, грозит ли России пойти по пути Северной Кореи

«Разве мы как-то иначе меняемся? Мы как-то медленнее теряем собственную свободу?»

Сегодня в Екатеринбурге еще раз показывают фильм Виталия Манского о жизни восьмилетней школьницы Зин Ми в «идеальной стране» – Северной Корее. Премьера документальной истории «В лучах Солнца» была представлена вчера в стенах Ельцин Центра. Фильм российского режиссера украинского происхождения был в прокате, в частности, в Германии, США, Южной Корее, Украине и не только. Картина получила множество призов международных кинофестивалей и огромное внимание прессы. В Северной Корее она удостоилась протестной ноты в адрес российского МИДа, хотя фильм, как и планировалось, был снят по сценарию, представленному северокорейскими властями. Правда, спектакль идеальной жизни (сыгранный специально для съемочной команды) разрушается в фильме ироничным взглядом режиссера. Что на самом деле представляет собой Северная Корея сегодня? Кто повинен в существовании этой системы? Чем северокорейские товарищи отличаются от советских? И когда в России покажут следующий фильм Виталия Манского «Родные» – об Украине? Об этом режиссер рассказал в интервью Znak.com.

«У этих людей я не увидел не только сопротивления, но даже некоей иронии по отношению к вождям»

– После съемок в Северной Корее у вас появилось ощущение, что «корейское общество живёт ради того, чтобы его видел Большой Брат, [что] они даже испытывают дискомфорт, когда оказываются в пространстве, где не могут проявить своей преданности вождю» (из интервью ProfiCinema.ru – прим. ред.). Но ведь и это может быть тем самым фейком, создаваемым специально для вашей съемочной команды: людей предупредили, попросили вести себя определенным образом.

 – Конечно, с людьми проводилась работа перед нашими съемками – это было заметно. Но, когда я говорю о своих ощущениях такого масштабного свойства, я не опираюсь на ощущения, полученные непосредственно во время съемочного процесса, я опираюсь на подсмотренные события приватной жизни и на официальные образы жизни, существующие в их телевизионном потоке (пусть он и состоит из двух каналов), в их кино. Это ощущение не является аксиомой, может быть, оно даже теоремой не является – это версия. Я поехал, имея какие-то предощущения, которые базировались на опыте моей советской жизни, на опыте фрагментарной жизни на Кубе. Я искал усугубленные продолжения того советского состояния, советского общества, а увидел совершенно иное общество, сильно отличающиеся от советского.

Когда я говорю об этих ощущениях, я базируюсь на антиутопии Оруэлла «1984», где герои, дабы насладиться мгновениями личного, искали укрытие от вездесущего Большого Брата. В Северной Корее, как мне показалось, у людей нет личного, а если нет личного, то, собственно говоря, и скрывать нечего, поэтому хочется быть нараспашку: хочется участвовать в каких-то представлениях – в этих парадах, в этих бесконечных выщипываниях травы вдоль дорог, во всей этой пустоте человек как бы ищет ощущение жизни.

– Вы считаете, что у людей нет сопротивления всему этому – внутреннего, скрытого, сдавленного?

– Именно, это самое страшное мое заключение. Опять же оно индивидуально и может быть ошибочно. У этих людей я не увидел не только сопротивления, но даже некоего сарказма, некоей иронии по отношению к вождям. Я прекрасно помню свое советское детство. Я родился – еще был Хрущев, потом Брежнев, я помню, как все в приватной жизни смеялись над дорогим Леонидом Ильичом: члены партии и беспартийные, диссиденты и патриоты – кто угодно. Он был предметом иронии. Никакой иронии, даже в зачаточном состоянии, по отношению к вождям в Северной Корее я не наблюдал. Более того, если бы я или кто-то проявил иронию по отношению к вождям в некоем публичном пространстве, в некоей компании, то получил бы немедленный (и мы, кстати, получали) отпор со стороны корейцев. Я не жил, естественно, в сталинские времена, но тем не менее в советское время трудно себе представить, чтобы кто-то встал горой на защиту образа вождя.

– Если у людей нет ничего личного, то как тогда объяснить тот факт, что есть беженцы из Северной Кореи? По данным, что я встретила (в интервью Романа Супера с северокорейским беженцем), есть тридцать тысяч беженцев, перебравшихся из Северной Кореи в Южную.

– Это хороший вопрос, я специально этим интересовался. Моя версия заключается в следующем. Скажем, из ГДР люди бежали в ФРГ осознанно, они понимали, куда они бегут, они знали, что в ФРГ жизнь лучше. Из Северной Кореи – и я, кстати, когда был в Южной Корее, общался с несколькими беженцами, и это общение только подтвердило мою гипотезу – люди бежали в никуда, они бежали от отчаяния. Они бежали так, как человек совершает побег с судна, которое находится в открытом океане и где его истязают, оскорбляют, насилуют – я не знаю, что с ним делают, и он бросается за борт, не имея надежды выплыть. Потому что в Северной Корее, я могу это подтвердить, нет никакой информации о внешнем мире. Единственные возможные варианты такой информации – это спортивные репортажи и иногда программы «в мире животных». Но из них тщательно вымывается любой социум, то есть, скажем, в какой-нибудь спортивной передаче иногда показывают что-то вокруг соревнования, какие-то дополнительные сцены, в которых могут появиться автомобили, или, например, в «трэвел» – какая-то гостиница или парк. Как только что-то такое появляется – все под ножницы, чтобы не было соблазна; люди не представляют, как мы живем за пределами Северной Кореи.

– Но, когда человек решается на очень тяжелый шаг покинуть Северную Корею, на свой страх и риск…

– На страх и риск всей семьи.

– Понимая, что его могут посадить в тюрьму или вовсе убить, что с его семьей могут расправиться. В этот момент он осознает, что его права на жизнь, на свободу, на нормальное существование ущемляются.

– Нет, здесь не вопрос ущемления прав. Ущемление может быть в том случае, если ты знаешь, что у тебя эти права есть. Вот ты девушка, тебя какие-то уроды закрыли в комнате и месяц насилуют, ты не думаешь ни о каких правах, ты ни о чем уже не думаешь, ты просто готова с девятого этажа прыгнуть, потому что в этой комнате ты физически не можешь больше находиться. У людей, которые совершают эти побеги, ситуация абсолютного тупика, когда они понимают, что находиться в этой «комнате» они больше не могут. Я не специалист по беженцам, но коль скоро задается вопрос, я делюсь своими знаниями и ощущениями. 

Есть еще группа беженцев, которых отправляли на работы в Китай или Россию, и они кое-что видели. Как правило, они работают на стройках или лесозаготовках, и живут в закрытых лагерях без права, так сказать, выхода за его пределы. Но пока они едут в аэропорт Владивостока, то хоть что-то видят в окно. Могу привести пример, который любой человек имеет возможность проверить. Из России в Пхеньян один или два раза в неделю, зависит от сезона, летает самолет – из Владивостока. Там к саммиту АТЭС был построен большой красивый аэропорт, где есть ничем не огороженная зона – просто ряды кресел. Сюда в определенный день с различных лесозаготовок привозят корейцев, которых отправляют в Пхеньян. Они не приезжают в аэропорт, как мы обычно, – за два часа до самолета. Их туда свозят в течение суток, и они там скапливаются. А дальше – можно понаблюдать, что с ними происходит. Открытый аэропорт, нет никаких ограждений, никаких веревочек, и даже на асфальте никто ничего не нарисовал. Они заходят в этот «квадрат» и сутки просто не выходят из него.

– Заканчивая разговор про личностное – у Романа Супера есть репортаж из Пхеньяна, и там такой фрагмент: «Вечерами пхеньянская молодежь вываливает на улицы и, как майские жуки, крутится под энергосберегающими уличными фонарями. Люди топчутся под холодным светом, не имея домашнего электричества, и читают книги». Вы встречали в Пхеньяне таких людей? И разве не это и есть проявление личностного?

– Это правда, что в центре города освещены некоторые улицы, мы каждый вечер наблюдали, как к театру оперы и балета приходят люди и, действительно, читают под лампами. Роман сделал вывод, что они приходят, потому что у них нет света. Я готов разделить эту версию, но нужно понимать, что все, кто говорит что-то о Северной Корее, говорят это в режиме версий, потому что никакой доподлинной информации не существует. Теперь твое уточнение, что, дескать, это и есть проявление личностного. Иной раз я заглядывал в то, что читают эти люди, и просил заглядывать нашего переводчика. Они читают партийную литературу. Они учат наизусть речевки и прочие такие тексты. Поэтому ни о каком проявлении личностного говорить не приходится. Это задания, которые им дают, и они их выполняют, в том числе и в библиотеке – я видел, что люди там тоже читают. Это видно и по нашей героине. Она еще маленькая девочка, но уже заформатирована под определенные стандарты. Знаешь, самое личное, что есть у человека, – это секс. Меня также интересовало, в какой степени в Северной Корее присутствует секс. И с этим обстоятельством там я сталкивался всего три раза.

– Я читала о том, как вы случайно зашли в душевую, где мылись порядка тридцати женщин.

– Да, должен сказать, что это сильное впечатление, когда на тебя вообще не реагируют. Вообще. Ты понимаешь, что ты мужчина, а они женщины, и никакой реакции. Это первый раз. Второй – человек, который занимается этим вопросом, сказал мне, что за всю историю корейского кино в нем ни разу никто не поцеловался. Этот тезис подвергла критике женщина, которая серьезно занимается северокорейским кино. Она написала большую работу на десяти страницах, опровергающую этот тезис. Хотя эти опровержения являются наилучшим подтверждением этого тезиса. Ее опровержения в том, что в фильме таком-то такого-то года с войны возвращается ослепший боец, его встречает любимая, и он ощупывает ее руками. Или есть какой-то фильм про корейских и японских шпионов, там шпионка сидит в короткой юбке, курит и смотрит так брутально на другого шпиона. Друзья мои, я ни в коей мере не пропагандирую секс в кино, но все-таки в кинематографе должна быть данная составляющая. И третий косвенный момент (я всегда говорю о косвенных вещах), я видел свадьбы в Северной Корее – жених с невестой приходят к памятнику, и я обратил внимание, что они как-то отстраненно себя ведут друг с другом. Потом сотрудник посольства перевел мне объявление в гостинице для иностранцев, оно висело около киоска, в котором можно было отпечатать цифровые фотографии. Там говорилось, какие фотографии они не будут печатать. Им приносят карточку, и если они видят на ней фото, где жених с невестой держатся за руки, то эта фотография удаляется и не печатается.

«Первым шагом будет, если Россия закроет границы»

– За счет чего удалось прийти (вашими словами) к такому «стерильному обществу», к столь явно выраженному непроявлению личностного? Северной Корее чуть меньше семидесяти лет. И это небольшой срок для тотальной стерилизации, разве нет?

– Тоталитарное общество в принципе формируется достаточно быстро. После Второй мировой войны часть территории Европы оказалась под Советским Союзом – та же ГДР. Была нацистская Германия, потом ФРГ примерно через год превращается в более-менее демократическое государство, а через стенку другая Германия через год уже строит тоталитарное общество. Быстро, быстро происходит. А евреи как? Жили себе, кто зажиточно, кто как. Нацисты их сначала в гетто, потом в концлагерь. Сколько прошло от момента, когда он был банкиром, до момента, когда он уже сам себе копает могилу или идет в газовую камеру – года два, три.

– И почему не сопротивляется?

– Почему не сопротивляется – вот вопрос. А смотрим хронику: идет пять тысяч пленных, их ведут три автоматчика, – почему люди не сопротивляются? У меня нет ответа, я ищу ответ. 

– Что могло бы повлиять на изменение режима в Северной Корее, на ваш взгляд, на его изменение в сторону приобретения людьми личностной свободы?

– А у нас нечего обсудить в этом контексте на российском материале? Разве мы как-то иначе меняемся? Мы как-то медленнее теряем собственную свободу? И желание быть свободными. У нас это происходит лучше, чем в Северной Корее?

– Мы говорим о Северной Корее, поскольку есть повод – фильм, но думаем о себе.

– Да, конечно, это же всегда проще – где-то в Северной Корее, где никто не был, какая-то далекая абстрактная материя. А мы живем в России, у нас все жители Екб поголовно потеряли 50% своего дохода, например, а мы все покорно продолжаем голосовать за людей, которые виновны непосредственно в том, что с нами происходит. Почему же мы за них голосуем? Вот и почти ответ.

– На вопросы журналистов о сравнении сегодняшней России с Северной Кореей вы говорите о том, что «Россия сейчас развернулась в сторону Северной Кореи. Она еще ни одного реального шага в эту сторону не сделала» (в интервью «Украинской правде» – прим. ред.), но развернулась. В чем это предметно проявляется?

Все здесь - https://www.znak.com/2016-09-27/rezhisser_vitaliy_manskiy___o_tom_grozit_li_rossii_poyti_po_puti_severnoy_korei

 

27 Сентября 2016
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Архив материалов