Ни бунта, ни реформ. В. Иноземцев о том, почему в России не стоит ждать перемен

Прошло почти четыре года с того момента, как Путин заявил о своем неизбежном возвращении в Кремль. Полтора года со дня присоединения Крыма. Девять месяцев с момента первой серьёзной экономической дестабилизации. Однако сегодня о близости перемен и слабости режима говорят только те самые люди, которые пытались убедить нас в том же и десять, и пять лет тому назад.

Перемен же как не было, так и нет. Даже вектор развития сменился с обнадёживающего на нисходящий, но ситуация выглядит куда стабильнее, чем в любой из последних пятнадцати лет. Почему же в России необходимо мечтать о переменах, но ждать их не следует? На этот вопрос можно дать довольно аргументированный ответ.

Перемены в общественной жизни бывают двух видов: эволюционные, постепенные (как правило, мирные), и революционные, неожиданные (и обычно довольно жестокие).

Эволюционные перемены в России невозможны по двум причинам.

Прежде всего, потому, что для них необходима определённая культура поведения масс – тех частей общества, которые обычно называют меньшинством и большинством. Элементарная логика требует, что для нормального демократического процесса эти части общества должны быть подвижными, и в зависимости от ситуации меньшинство может становиться большинством, и наоборот.

Общества, в которых данный процесс невозможен – например, такие, в котором принадлежность к каждой из групп определяется этнической, национальной, или религиозной идентичностью – как правило, не бывают ни демократическими, ни даже успешными.

Россия в этом отношении – особая страна. Как бывшая империя, она сохранила определённую толерантность, и националистические партии здесь не слишком популярны. Как коммунистическое общество, она относительно индифферентна к религии, и последняя скорее насаждается властью, чем имеет глубокие корни.

Вроде бы ничто не мешает нам быть нормальной политической нацией – кроме нашей истории.

История России предполагает жёсткую постановку вопроса «свой – чужой», «с нами или против нас». Любое меньшинство никогда не рассматривалось здесь как носитель ценного и уважаемого мнения, но всегда воспринималось как сообщество отщепенцев и предателей.

Были ли по-настоящему опасны для Советской власти демократы-шестидесятники? Думаю, если бы в партии прислушались тогда к их скромным пожеланиям, СССР мог бы просуществовать ещё не одно десятилетие, осенённый теми же идеями социальной справедливости и борьбы за мир. Но система превратила это меньшинство в «диссидентов» и выбросило их из жизни общества.

Так и сегодня, инкорпорируй элита своих самых непримиримых критиков в среднего уровня властные структуры, они стали бы самыми активными её сторонниками (не будем повторять всем известные примеры) – но она числит их «пятой колонной» и «иностранными агентами». Значит, меньшинству никогда не стать большинством, а эволюционным переменам – не случиться.

Кроме того, для постепенных перемен нужно гражданское общество, а оно возникает там, где есть основания для социального действия. Плотная ткань общественного организма – основа медленных перемен. В современной же России власть пошла по иному пути – по пути максимальной индивидуализации людей. К этому её подталкивают два фактора: желание удержаться как можно дольше и невероятное пристрастие к коррупции.

Россия – это общество, в котором многого можно достичь в одиночку, но ничего – коллективно.

Сама идея русского закона, «строгость которого компенсируется необязательностью выполнения», указывает именно на это. Можно договориться об особом отношении к тому или иному бизнес-проекту, откупиться от службы в армии, незаконно перепланировать квартиру, и т.д. – так можно сделать практически всё. Но расширить права бизнеса массовой акцией, улучшить условия труда забастовкой, добиться пикетами новых законов – всё это остаётся невозможным. Потому что массовое действие девальвирует взятку, а она была, есть и будет основой современной российской системы.

В таких условиях оказывается, что индивидуальное (и в том числе коррупционное) действие всегда более эффективно, чем коллективное. И это не вопрос морали или права, это вопрос экономики. Только оставаясь с системой один на один, вы можете получить от неё то, чего никогда не добьётесь, выйдя на площадь.

Индивидуалистическое же общество не способно к конструктивному оппонированию властям – от его членов можно ждать лишь бегства или бунта.

Первое мы сегодня видим отчётливо: эмиграция из России уже превышает показатели самых тяжёлых «постперестроечных» лет, и наивно предположить, что она будет сокращаться (хотя комфортность отъезда будет снижаться по мере нарастания экономического кризиса в стране). «Имитация» выборов и даже самих социальных движений вскоре окончательно девальвирует большинство общественных инициатив, а умирание гражданского общества окончательно «отменит» любые эволюционные шансы.

Революционный слом системы сегодня тоже крайне маловероятен.

С одной стороны, потому что революция – это, что ни говори, удел относительно бедных стран (я в данном случае не говорю о событиях, которые в той или иной мере были связаны с национально-освободительными движениями). Сегодня с нашей «колокольни» даже сложно представить себе уровень жизни тех, кто участвовал в революционных войнах во Франции, выходил в Европе на баррикады 1848 года и даже боролся за установление Советской власти.

Ещё сложнее осознать, насколько малой была в то время ценность человеческой жизни, и насколько легко провоцировалось насилие. В конце ХХ – начале XXI века революционное движение явно сместилось «на периферию» тогдашнего мира, и, собственно, там и умерло. Даже если мы обратим внимание на «революции» 2010-х годов – в Тунисе, Египте, Ливии и даже на Украине – то увидим, что они происходили в странах с подушевым ВВП в $4-7 тыс.

Часто можно слышать о том, что если страна достигает уровня, соответствующего ВВП в $12-15 тыс. на человека в год, в ней, как правило, устанавливается демократический режим. Эта формула относительно условна, но зато более очевидно другое: в таких странах не случаются революции.

Население слишком ценит достигнутый уровень жизни, чтобы решаться на бунт.

С другой стороны, революции всё-таки редко бывают чисто политическими – для них необходимы серьёзные социальные силы, заинтересованные в переменах. В той же Франции конца XVIII века уже существовала буржуазная экономика, и требовалось лишь уничтожить праздный класс задержавшихся у власти феодалов. В России начала ХХ века всё было не так очевидно, но и там «расклад» передовых и реакционных сил был ясен.

Сегодня приходится констатировать, что у противников нынешнего режима вообще отсутствует какая бы то ни было экономическая база. Все состояния и бизнесы созданы либо на нефти, либо на «обслуживании» бюджетных потоков, либо на деятельности, прямо зависящей от госрасходов или поступающих в страну нефтедолларов.

В России начала XXI века вообще нет того «передового» класса, который мог бы стремиться к революции в надежде выступить её бенефициаром – речь может идти только о внутриэлитных «разборках», но даже нынешняя элита достаточно дееспособна, чтобы найти варианты компромисса, если в её среде вызреют достаточно серьёзные конфликты. Россия обращена сегодня в прошлое – причём на этот счёт существует всеобъемлющий консенсус, а это значит, что не только революции не случится, но и серьёзных предпосылок для неё нет.

Поэтому, если задумываться о перспективах современной России и о том, на какие страны она может быть похожа, я бы вспомнил, прежде всего, Латинскую Америку – Аргентину, Венесуэлу, может быть, Перу. Эти страны в своё время пережили крайне благоприятные времена: Венесуэла и Аргентина в разные периоды XIX века были самыми богатыми странами континента, а перед Первой мировой войной Аргентина даже занимала 7-ю строчку в мировой экономической «табели о рангах».

Все эти страны благоволили «сильной власти» и мало задумывались о ценностях демократии; во всех на протяжении большей части истории процветали коррупция, местничество и бюрократический образ правления. Они постоянно вступали в локальные конфликты, чувствуя себя обиженными вследствие отторжения у них тех или иных территорий.

«Пост-Фолклендский» комплекс Аргентины России в полной мере придётся пережить после серии экономических кризисов, периода международной изоляции и неизбежной потери Крыма.

Популизм венесуэльского «розлива» у нас и сейчас присутствует в достатке. Все эти страны объединяет общий путь – путь медленного экономического умирания. Самый высокий показатель подушевого ВВП в Венесуэле был, согласно данным ООН, зафиксирован в 1977 году, в Аргентине – в 1974-м. Подчеркну – самый высокий не в относительных, а в абсолютных величинах. С тех пор граждане стали жить не «ненамного более лучше», а просто хуже.

В России, я думаю, мы прошли – ровно сто лет спустя – свой 13-й год, и сейчас система клонится к упадку. Однако к такому, из которого нет выхода ни по сценарию российского 1917-го года, ни по сценарию медленной демократической эволюции.

Чтобы понять наше будущее, советую обращать внимание на новости из Буэнос-Айреса и Каракаса: конец этих стран будет похож на то, что ожидает нас. Но ни там, ни тут он не случится скоро.

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/7743995.shtml

9 Сентября 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Архив материалов