Геннадий Селезнев: «Самый интересный период – это начало эпохи гласности»

Наталия РостоваСтарший корреспондент Slon Magazine

В воскресенье, 19 июля, умер бывший спикер Государственной думы Геннадий Селезнев. Известный российский политик начинал свою карьеру как журналист. Многие годы он занимал должности главного редактора: «Комсомольской правды» (1980–1988), «Учительской газеты» (1988–1991) и «Правды» (1991–1993). В 2014 году он дал интервью для проекта Наталии Ростовой об истории журналистики эпохи Михаила Горбачева. Содержащий документы и свидетельства ключевых участников перестроечных событий, он вскоре будет доступен в интернете. Slon публикует сокращенную версию интервью.

– Вы стали главным редактором «Комсомольской правды» в 1980 году и занимали эту должность до 1988-го. Как на себе почувствовали смену времени?

– Мы, наверное, как никто, в молодежной печати почувствовали это. Ту самую эпоху гласности, эпоху перестройки воспринимали лучше всего в молодежной печати («Комсомольская правда» до 1990 года была печатным органом ЦК ВЛКСМ, ориентировалась на молодую аудиторию. – Slon). Это был бум расцвета молодежных газет, их было тогда много. Тогда ведь была четкая классификация. Была партийная пресса, советская пресса, профсоюзная, молодежная, детская…

Из всех этих категорий прессы стали активнее всего развиваться молодежные, в частности газета «Комсомольская правда». Нам понравилось, что мы стали более свободны в оценках того, что происходило в стране. Понравилось, что наши журналисты не были застегнуты, как говорится, на все пуговицы и еще в доперестроечные времена не привыкли согласовывать материалы в ЦК партии или в Главлите. Это давало новые темы, было открытие многого, что прежде писалось эзоповым языком или не писалось вовсе. Я вспоминаю 1984 год, когда вышел сенсационный материал Инны Руденко, который назывался «Долг». Это была серьезнейшая тема: из Афганистана приходили покалеченные там солдаты – кто-то без руки, кто-то без ноги, – а здесь их принимали как где-то покалеченных, каких-то нелегальных людей. (Советский Союз долго не признавал участия в войне. – Slon). Тема была полузакрытой. Как сейчас помню, парня звали Александр Немцов, он был с Украины, остался без ног и столкнулся с черствостью и равнодушием. Получив письмо [в редакцию], Руденко поехала. Семья Немцова жила на пятом этаже, и, чтобы можно было вкатить коляску, им нужно было переселиться вниз. А ответы чиновников на эту просьбу были черствые и равнодушные: мы вас туда не посылали, ничего делать для вас не будем. Руденко долго пробыла там, встречалась с разными людьми, с одноклассниками Саши, обошла всю эту чиновничью братию, которая отказывала, и в результате появился материал. Для меня как редактора «Комсомольской правды» это был первый случай, когда я выпустил под свою ответственность этот материал, без печати Главлита (Главное управление по делам литературы и издательств – орган, осуществлявший цензуру печатных произведений. – Slon).

– Впервые?

– Впервые. Таких ситуаций не было прежде. Тема была полузакрытой, ее нужно было согласовать в ЦК партии, у Владимира Николаевича Севрука, который курировал печать. Он сам был в Афганистане, и его сын был в Афганистане. Я знаю, что Руденко предварительно с ним разговаривала, рассказала, что увидела черствость, равнодушие, бездушие, он тоже повозмущался, но материала не видел. Мы не возили ему посмотреть материал, ни я не возил, ни Инна Николаевна.

Он шел на целую вторую полосу. Как правило, прежде чем материал сдавался в печать, ставилась печать Главлита. Они сидели у нас внизу, в типографии. И вот такой у нас состоялся диалог с сотрудником Главлита:

– Геннадий Николаевич, с кем согласован материал?

– Ни с кем.

– А вы показывали Севруку, еще кому-то?

– Не показывали. Они знают, что материал готовится, но никому не показывали.

– Ну, значит, я его должен снять.

– Да вы что? Газета опоздает, и чем мы всю вторую полосу набьем?

Тогда за опоздание издательство нас хорошо еще штрафовало. Я говорю: «Нет». – «Тогда я пишу, – говорит, – “под персональную ответственность главного редактора”. И печать не ставлю».

– Почему вы не согласовывали материал? Боялись, что не пройдет?

– Боялись, что его остановят или пустят в Секретариат ЦК партии, чтобы его еще секретари почитали. Предполагали, что если пойдет по такому широкому кругу, то в том виде, в каком он в итоге вышел, не выйдет. Словом, впервые без согласования с Главлитом утром выходит газета. Шуму – на всю Москву, на весь Советский Союз. Звонит мне Севрук Владимир Николаевич:

– Вот так вы поступили… Почему? Руденко хотя бы могла мне показать? Мы же с ней в хороших отношениях.

– Нет, Владимир Николаевич, мы понимаем, что по таким темам даже не вы принимаете решения.

– Ну да. Скорее всего, я пошел бы в Секретариат ЦК партии, может быть, показал бы Михаилу Васильевичу Замятину. (Тогда он был секретарем по идеологии.)

– Мы не стали никого подвязывать к этой теме, сами обнародовали.

– Ну, теперь жди. Материал – уже в Секретариате, у [Константина] Черненко, и я не знаю, какие будут сделаны выводы.

Генеральным секретарем был в тот момент Черненко. Час проходит, два проходит. Вся редакция – в напряжении. А ведь должна быть реакция! Или главному редактору по башке дадут, или – наоборот. Получилось наоборот. Черненко написал очень хорошую резолюцию – о том, что он возмущен чванством и равнодушием к судьбе раненых солдат. Она была в нашу пользу. А после этого начались разборки уже там, на Украине. Людей исключали из партии, снимали с работы. Сняли секретаря облисполкома, медицинских работников наказали, социальных… Было решено отстроить отдельный коттедж для этого бойца Немцова. И меньше чем через полгода он его получил как инвалид первой группы. Это был финал истории. Но вот так мы вскрыли эту тему, и все стали писать о судьбе раненых в Афганистане. Шлюзы открылись, вышли документы правительства по оказанию материальной, социальной, медицинской помощи. За это я признателен и гласности, и перестройке.

– Но ее еще не было! Это же – 1984 год…

– Но сколько мы людских судеб защитили! Это предвестник того, что люди в стране хотели знать правду. Мы часто писали о молодежных проблемах, но, так как была власть одной партии, решение или нерешение проблемы всегда замыкалось на партийных руководителях. Позже был 1985-й и все последующие годы, и темы борьбы с чванством, с бюрократизмом, борьбы с коррупцией (тогда говорили о взяточничестве, а не о коррупции) пошли по всей прессе. Это не нравилось первым секретарям обкомов партии. Нам пытались вменить в вину, что мы вмешиваемся не в свои темы. На нас пошли жалобы в ЦК партии: что себе позволяет «Комсомолка»? Жаловались и в ВЛКСМ: «Это ваш печатный орган, укротите, уймите». А газета идет нарасхват. Проходили подписные кампании, и на подписку на нас вводили лимит – не каждый желающий мог подписаться на нас. Ограничивали тиражи для розницы… Я ушел в 1988-м, уже шла наша инерция, и, когда я уже работал в «Учительской газете», «Комсомолка» была занесена в Книгу рекордов Гиннесса как самая крупнотиражная ежедневная газета мира. Она была у всех на слуху.

Но сколько мы людских судеб защитили! Это предвестник того, что люди в стране хотели знать правду

Журналисты почувствовали свободу писать о правде жизни, не по декретам и постановлениям Политбюро, и это вызывало огромное доверие народа. Нас все время мучил вопрос, кто наш читатель. Тогда мы заказали исследование и удивились (и огорчились одновременно), что наш средний читатель – в возрасте от 35 до 45. А мы-то хотели, чтобы нас читали 18–20-летние! Но читало нас более старшее поколение, которое в тех газетах, для них существовавших – в «Правде», в «Известиях», – не находили таких тем. И в ЦК комсомола были упреки, что должны омолаживать газету по тематике. Тогда и стал очень бурно развиваться выпуск «Алого паруса» – странички для старшеклассников.

– Но «Алый парус» ведь был создан в конце 1970-х…

– Да, но он получил тут поддержку, [так как] газету надо было омолаживать. Появились звуковые дорожки, которые вел Юра Филинов…

– «Алый парус» вел и Юрий Щекочихин…

– Да. В свое время его вели и Инна Руденко, и Валентин Юмашев. Мы открыли художницу Надю Рушеву, талантливую девочку, которая была инвалидом. У нее была очень красивая графика, но, к сожалению, она очень рано умерла. Тогда же открыли Нику Турбину, которую Евгений Александрович Евтушенко поддерживал…

Время было хорошее – смелость, открытость, новые темы. У Горбачева это называлось «огонь по штабам» – они ЦК КПСС стали раскачивать, разваливать… И потом уже появилось осознание того, ЧТО мы разваливаем. Мы боремся со взяточничеством, с коррупционерами, а получалось – боремся со страной, и с властью, и со всеми устоями. Хорошо, шестую статью Конституции отменили, и большинство это восприняло нормально (в 6-й статье Конституции СССР говорилось о «руководящей и направляющей» роли Коммунистической партии; отменена 14 марта 1990 года. – Slon). Но потом мы стали чувствовать, что это может привести к развалу государства. А мы его не хотели. Мы не хотели 1991 года и того, чтобы это произошло. Подспудно мы понимали, к чему это может привести. Но газеты были уже никем и ничем неудержимы, на телевидении – то же самое, цензура отменена, печати Главлита не требуется.

– Когда вы на себе почувствовали это впервые?

– Знаете, мы умели писать, даже до того, как Главлит был отменен. И такие острые обозреватели – [Василий] Песков, Руденко, Щекочихин, [Ярослав] Голованов – находили с Главлитом общий язык. Бывало, Главлит фразу поправит… Больше всего мы ощущали Главлит, когда полезли в темы, которые являлись государственной или военной тайной. Был перечень с названиями предприятий, которые нельзя было публично называть. Вот тут мы по молодости влетали. По сути, Главлит нас спасал: можно было и в суд попасть, и куда угодно. Никто из нас не хотел выдавать государственные тайны, говорить, что на таком-то предприятии делается оружие. Здесь Главлит выручал. А вот во всем остальном, с точки зрения идеологии, редко были конфликты…

– Когда он для вас перестал существовать?

– А когда его отменили по закону, не помню точно…

– 1988–1989-й?

– Может, даже пораньше. Даже 1987-й…

– Его много раз реформировали, он по-разному назывался, в 1991 году его не стало окончательно, вместе с развалом страны…

– Его не стало как органа, который должен был «литовать» всю продукцию. Вы же знаете – не только газеты, но и книжки…

Конфликтов больших не было, даже когда Василий Михайлович Песков писал свою одиссею «Таежный тупик», о семье Лыковых, которые жили в красноярской тайге и были староверами, старообрядцами. Старики Лыковы, вместе со своими детьми, ушли в тайгу, сделали себе дом, когда происходил раскол церкви, когда старообрядчество преследовалось. О них долго-долго никто не знал. А потом Песков оказался в Красноярском крае, и летчики ему рассказали, что, похоже, живут там какие-то робинзоны. Вместе с геологами Песков туда попал, много раз ездил, долго входил к ним в доверие – прежде чем его впустили в дом, а потом написал «Таежный тупик». Его мы публиковали в 6–8 номерах газеты, с продолжением: две колонки на третьей полосе, продолжение – на четвертой, на обороте, чтобы можно было вырезать и собирать брошюру. Главлит отнесся с подозрением – религия, старообрядцы, а мы их делаем такими несчастными…

– От советской власти сбежали в тайгу…

– Советская власть их загнала в тупик, таежный… Словом, были вопросы о том, с кем согласовывали текст. А ни с кем! Читайте дальше! Василия Михайловича уважали, но после третьей-четвертой статьи мне все же позвонил [Михаил] Зимянин [из идеологического отдела ЦК], кстати, бывший редактор «Правды»:

– Ну просто все Политбюро читает «Таежный тупик», все спрашивают, чем же это закончится. А вы все интригуете да интригуете.

– Все хорошо закончится, Михаил Васильевич.

– Нет, скажи Васе, чтобы он позвонил…

Позже приходит ко мне, говорит, что МихВас (а его так звали между собой) просит гранки, просит почитать, но обещает не вмешиваться. Спрашиваю его: как МихВас? Это наш человек, говорит Песков. Словом, отнес он гранки оставшихся частей газетной повести. Ну, прочитал, звонит мне Зимянин: теперь всем могу рассказать, но не буду – пусть читают «Комсомольскую правду». Молодец Песков, говорит, для журналистов это открытие, он хорошим языком описывает страдания этих людей.

– А с [начальником Главлита] Болдыревым вы лично не общались?

– Нет, он не курировал прессу. У нас в основном было общение с Владимиром Николаевичем Севруком, из идеологического отдела ЦК партии. Он был заместителем заведующего отделом, заведующим – Стукалин… Мы, все газеты, в основном с Агитпропом работали…

– Как вам удалось остаться главным редактором при смене власти, когда пришел Горбачев?

– Вы знаете, я об этом даже не думал. Главных редакторов назначало бюро ЦК ВЛКСМ, я был его членом. Отношения в бюро складывались непросто – часто из ЦК партии выходили не на нас, в газету, а сразу туда – чтобы ЦК комсомола в отношении нас принял какие-то меры.

На совещаниях в ЦК партии, которые проводили или [Александр] Яковлев, или [Вадим] Медведев, когда собирали главных редакторов, высказывалась критика в адрес газет, того-сего, но чтобы поменять редакторов газет? При мне такого не случалось.

Один раз был, что называется нынче, «наезд», но уже со стороны [Бориса] Ельцина, когда он стал первым секретарем Московского горкома партии. Он везде объявлял, что все газеты равны, что для него нет различий между центральными и московскими газетами – все, мол, на учете в Московской партийной организации, и со всех будем спрашивать по полной мере, невзирая на то, что кураторы центральных – в ЦК КПСС. Был такой каприз у человека… Наш корреспондент Елена Лосото написала критическую статью об обществе «Память», о том, к чему могут привести все эти националистические идеи. Возглавлял общество [Дмитрий] Васильев, царство ему небесное, и Лосото бывала на его митингах, на конференциях, сделала хороший аналитический материал, который должен был пойти на всю вторую полосу. Она писала, что, если в условиях плюрализма дать этой идеологии свободу, это может привести к плохому. Год был 1986–1987-й, наверное… И вдруг часов в девять вечера приходит сообщение ТАСС о том, что первый секретарь Московского горкома партии Борис Ельцин принял Васильева, состоялся разговор. Буквально десять строчек. Мы собираем летучку, дежурную бригаду. Что делать? На первую полосу мы должны поставить Ельцина с Васильевым, а на второй Васильева размазываем. Ведь не снимать же Лосото? Это задержка газеты, скандал, влетаем под штрафы. А не поставить заметку про встречу не можем, нужно в утренней газете написать об этом со словом «вчера». Текст про встречу был нам «расписан». Тогда ТАСС расписывал, для какой печати какая информация идет. О том, какой член Политбюро с кем встретился, в «Правду» давали обычно расширенный вариант, а нам, молодежной прессе, – коротко. Это было как приказ.

Один раз был, что называется нынче, «наезд», но уже со стороны Ельцина, когда он стал первым секретарем Московского горкома

Что делать? Выпускаем. Читайте что хотите: тут Лосото воспитывает, а там Ельцин мирно беседует. На следующий день из Московского горкома партии звонят: как такое могло произойти? А вы же с нами встречу Васильева с Ельциным не согласовывали, в шутку говорю я, вы же его приняли, не спросив нас. А мы газету заранее делаем, вторая полоса заранее верстается, это не первая, оперативная.

Недели через две-три после выхода статьи у нас была традиционная встреча с читателями в Политехническом музее. Мы эти встречи регулярно проводили, туда приходили наши обозреватели. И команда Васильева к этой встрече подготовилась – у входа в музей стояла толпа крикливого народа, которая предавала нас анафеме. Все они хотели увидеть Лосото и растерзать на площади. Скандал был такой, что вмешалась милиция, по сводке прошло, что мы спровоцировали скандал, нарушали правила движения, была перекрыта дорога у ЦК партии (а ЦК ведь рядом с Политехническим музеем). Обошлось без драк, но было неприятно.

На следующий день – звонок Николаю Долгополову, нашему редактору отдела спорта и секретарю газетной партийной организации – о том, что по приказу Ельцина на горкоме партии готовится вопрос о персональной ответственности Селезнева и редколлегии за устроенный дебош. Но почему к нам вопросы? Не мы же собирали толпу? Мы собрались ради читателей, пришло тысяча-полторы на встречу с газетой. Вы тех-то призовите! Но приказ Ельцина отдан, и секретари должны исполнять. День заседания бюро Московского горкома партии объявлен, мы с Долгополовым приходим. Вел заседание не сам Ельцин, а второй секретарь. Все понимали, что мы тут ни при чем, но Ельцин распорядился, вот с нами и разбирались.

– Думаете, это было что-то вроде мести?

– Думаю, его еще накрутили, кто-то из чиновников, что мы должны были снять статью с номера, а мы вот такие непокорные. Формулировку, за что нас наказывать, подобрать было трудно, – обсуждалась ведь не статья, а потасовка. Короче, решение было такое: Селезневу – поставить на вид, Долгополову – строго указать и объявить устный выговор. Таким образом Ельцин показал, и это везде было заявлено, характер первого секретаря горкома партии: вот как он разбирается с центральными газетами, не шутите с ним.

– Позже началось противостояние Ельцина с Горбачевым, и, что интересно, все же именно «Комсомольская правда» была одной из главных защитниц Ельцина.

– Ельцин тогда для всех был кумиром. Пришел человек, который объявил борьбу партийной бюрократии, привилегиям, чтобы больше было свободы. Конечно, мы ближе были к нему в этом отношении. Павел Вощанов был у нас обозревателем, а потом стал его пресс-секретарем. Но вместе с тем, по мере того как происходила деградация Ельцина, менялась и печать, и отношение к нему. Ельцина стали жестко критиковать. И тот же Вощанов от него ушел, написал о нем нелестный материал, говорил, что это трагедия для России, что у нее такой президент.

А позже уже в «Правде» появилась статья о поездке Ельцина за рубеж (перепечатка из La Repubblica), вот тогда и взяли в оборот «Правду». (Статья итальянской газеты описывала первую поездку Бориса Ельцина в США, в том числе – как злоупотребление алкоголем помешало официальным встречам. Она была переведена агентством ТАСС для служебного пользования и перепечатана «Правдой» в сентябре 1989 года. – Slon) Александр Губарев, бывший обозреватель «Комсомольской правды», был редактором «Правды», по-моему, по отделу науки, членом редколлегии газеты. Именно он тогда дежурил и этот материал выпускал, готовил для печати…

Народный депутат и член Верховного Совета СССР Борис Николаевич Ельцин прибыл с первым неофициальным визитом в США. 16 сентября 1989

Houston Chronicle

– Вы помните подробности? В мемуарах идеолог ЦК Вадим Медведев говорит, что на Политбюро они эту «тассовку», перевод статьи из газеты агентством ТАСС, обсуждали и решили, что публикация будет подрывом имиджа страны. Решили не публиковать. И будто бы «Правда» сама по себе этот материал опубликовала.

– Да, мне кажется, так оно и было.

– И главного редактора «Правды» Виктора Афанасьева в итоге за это через месяц уволили…

– Я не думаю, что за это. Но думаю, Виктор Григорьевич пострадал в том числе и из-за этой статьи. То, что было позволено по остроте материалов «Комсомольской правде», «Правде» долго не позволялось. «Правда» медленно подходила к этим вопросам. Она была ближе к Горбачеву, Яковлеву в отличие от молодежной прессы, «Комсомольской правды», которая поддерживала реформы Ельцина.

Но да, в итоге в газете поменялся один академик на другого, пришел [Иван] Фролов. А эта итальянская газета тогда ведь ничего не наврала, позже все подтвердилось, появились новые публикации, которые стали вспоминать ту статью, рассказывая о характере Ельцина, о его непредсказуемости, о выходках, всем остальном.

– Почему вы ушли из «Комсомольской правды»?

– А хватит. Время уже поджимало. Я считал, что тяжело это – восемь лет руководить одной газетой. В этот момент «Учительскую газету» задергали – они были газетой профсоюза работников образования и Министерства образования, а их хотели сделать газетой ЦК КПСС. Может, был расчет, что Владимир Федорович Матвеев, который был главным редактором, им и останется. Острый такой человек был. Потом он мне сказал, что почувствовал, что не переназначат, – хотели кого-то из инструкторов ЦК партии. Словом, он ко мне пришел и позвал к ним. Пришел вовремя, мне было пора освобождать место для молодых.

– Для Фронина?

– Да, Владислав готовился нами. Он был у меня замом в «Комсомолке», потом мы, грубо говоря, порекомендовали ему уйти в ЦК ВЛКСМ, в Агитпроп, чтобы он мог посмотреть на всю молодежную прессу, но с таким расчетом, что он вернется в «Комсомолку». И эта цепочка сработала.

А когда меня вызвали в Агитпроп по поводу «Учительской газеты», я сказал, что для меня это темы близкие, потому что «Комсомолка» писала о школе много. Мое условие было, чтобы Матвеев остался первым замом. И за неделю-две этот вопрос решился, я перешел в «Учительскую газету». Потом началась внутренняя война, были люди, которые хотели видеть главным редактором Матвеева, на меня пошли атаки внутри газеты. А потом он болел и умер.

– Ивана Фролова в должности главного редактора «Правды» утверждал Пленум ЦК КПСС. Вы позже тоже заняли эту должность, как это было у вас?

– Я стал редактором, когда «Правда» уже не была органом ЦК КПСС.

В январе 1991 года, перед всеми гэкачепэшными событиями, меня позвал Лев Николаевич Спиридонов. Он был тогда первым заместителем главного редактора «Правды», мы с ним были хорошо знакомы. До этого Афанасьев меня несколько раз приглашал в «Правду», предлагали и членом редколлегии стать, и замом главного редактора, но я отказывался. Думал, что «Правда» – слишком уверенная, сытая газета и мне будет скучно, ведь наша газета была на подъеме. Афанасьев мне сказал, что понимает меня и с завистью смотрит на то, что мы себе позволяли. Очень демократичный был человек.

Потом, когда Афанасьева убрали, пришел Фролов. Иван Тимофеевич был философом, любил порассуждать, на все у него был научный подход, спокойный был, рассудительный. Он никогда не был связан с газетами, с оперативными изданиями, работал прежде в журнале «Коммунист». И, по сути, всем в газете занимался Спиридонов, первый его зам, которого потом пригласили возглавить ТАСС. Словом, он меня и позвал. Я в это время уже был в «Учительской газете». И решил, что я не шел в сытую «Правду», а сегодня, когда ей очень плохо, когда на всех углах треплют «Правду», когда устраивают до обидного несправедливые налеты на газету, и раз уж речь идет о борьбе, то я соглашусь. Я пошел на его место, и вел номера, и дежурил, и портфель [материалов] формировали…

А когда газету после путча закрыли, она канула в Лету как орган ЦК КПСС. И мы все оказались в положении, когда пьяные казаки на ступеньках комплекса «Правда» жгут костры, и мы каждый день мимо ходим, при этом у нас арестованы все счета, но существует огромная сеть корпунктов за рубежом.

Я не пошел в сытую «Правду», а сегодня, когда ей очень плохо, когда на всех углах треплют, согласился стать главным редактором

В этот момент Фролов находился в Германии на операции, с гангреной пальца на ноге. И только сделали операцию, надо ее оплачивать, как звонит его жена в слезах: «Нам отсюда не выехать. Немцы говорят – заплатите, потом поедете». Ему должны были операцию оплатить, но платить некому, и все счета закрыты. Я дозвонился до [Николая] Кручины, управляющего делами ЦК партии. Так и так, говорю, не мы отправляли его на лечение, оформляло поездку Управление делами, у нас нет денег, но надо ведь как-то оплатить и операцию, и перелет, не бросать же там человека? Надо звонить Горбачеву, говорит. Хорошо, звоню Горбачеву. У нас, говорю, ваш перший друг застрял в немецкой клинике. «У вас что, все счета арестованы?» – спрашивает. А мы даже бумагу купить не можем, не говоря уже о содержании корсети. Поговорите с Ельциным, предлагает. Говорю. Короче, Ельцин, видимо, действительно переговорил, и в издательство «Правда» дали команду проплатить.

А газета была по-прежнему закрыта. Денег нет, помещение не сегодня-завтра отберут. Собираем общее собрание: что делать дальше. Приняли решение переучредить газету, издателем которой будет коллектив, и создать новый устав. После этого провели в конце августа собрание по выборам главного редактора. Было несколько кандидатов, и я избрался главным редактором газеты «Правда», уже не как органа ЦК КПСС.

– Как вы перестали быть главным в «Правде»?

– Избрался в депутаты. Это первые выборы в Думу, 1993 год, я шел по спискам КПРФ. Там была предыстория. Когда нас после расстрела Белого дома закрыли ([Владимир] Шумейко тогда был куратором печати от нового правительства), то обвинили, что мы были пособниками Верховного Совета (Разгоревшийся в сентябре – октябре 1993 года конфликт Верховного Совета, на тот момент – законодательного органа, и президента закончился «расстрелом Белого дома», где тогда заседал ВС; ВС был расформирован, новым законодательным органом стала Государственная дума. – Slon).

Председатель Государственной думы Федерального собрания РФ второго и третьего созывов (1996–2003) Геннадий Николаевич Селезнев

РИА Новости / Александр Макаров

– А вы не были?

– Были. Деньги собирали в «Правде», чтобы поддержать людей [внутри Верховного Совета]. Наши сотрудники покупали колбасу, хлеб и, куда можно было подъехать, подъезжали. Шли мимо кордонов с колючей проволокой, чтобы передать еду. Кто за пазухой, кто как. Конечно, мы были на той стороне. И нас, естественно, сразу прихлопнули, как только Верховный Совет расстреляли. Причем Шумейко тогда было сказано, что, пока Селезнев главный редактор, газета выходить не будет. Провели собрание журналистов. Я сказал, что на пути газеты шлагбаумом не буду. Я ушел, и на следующий день газете разрешили выходить.

– При ком из президентов прессе было легче жить?

– При последних годах Горбачева, до прихода Ельцина. Потом началось их жесткое противостояние, и пресса растерялась… Кто поддерживал Горбачева, кто – Ельцина. Кто-то понимал, что Горбачев сделал перестройку и заслуживает и уважения, и внимания. Кто-то соглашался с тем, что произошло ГКЧП, кто-то не соглашался… Сначала все «ура-ура Ельцину», потом – «долой-долой Ельцина». И это проходило и через всю страну, и через журналистов.

Но самый интересный период был, когда началась эпоха гласности, – 1985 год. Когда Горбачев объявил этот период, когда газеты почувствовали волю, когда была отменена 6-я статья Конституции, вот тогда пресса чувствовала себя лучше всего.

Сначала все «ура-ура Ельцину», потом – «долой-долой Ельцина»

А когда подвели нас к 1991 году, к ГКЧП, то многие были в растерянности – как это расценивать, как понимать. Мы ведь тоже были закрыты, как газета. Нас называли филиалом штаба ГКЧП, меня вызывали прокуроры, периферийные допросы устраивали. Ребят, говорю, вы все свихнулись? «У нас команда от Ельцина – вас всех к ногтю».

– Разве вы не поддерживали ГКЧП идейно?

– Филиалом никаким мы не были, но идейно – да, поддерживали. Мы понимали, догадывались, что это все не просто так, что, скорее всего, с согласия самого Горбачева. А позже эти вещи стали выходить наружу. Конечно, это все было не стихийно, никаким переворотом это не было. Другое дело – кто оказался в лидерах ГКЧП. Многие понимали, что Горбачеву надо уходить. Но когда они схлестнулись рогами, два упертых барана, один – туда, другой – сюда, то мы страну и потеряли.

– Прокурорские проверки закончились ничем?

– Ничем. К нам приходили, кабинеты обыскивали, смотрели нашу спецчасть, а это – документы из ЦК партии, которые шли с грифом «секретно», решения ЦК, решения Политбюро. Все было пронумеровано, проштудировано. И не оказалось никаких указаний, никаких подпольных заседаний. Нервы потрепали.

– Когда вы говорите, что при Горбачеве прессе жилось лучше всего, вы тем самым отрицаете роль Ельцина, которую многие признают, называя его сторонником свободы слова?

– Когда он покончил с Горбачевым, то позже себя проявил. И Ельцин, и [Михаил] Полторанин, и многие-многие его министры хотели, чтобы пресса была свободной. Но какая такая свободная? Такая, чтобы поддерживала всенародно избранного президента. Но было два периода Ельцина. И первый – когда он шел в Верховный Совет как представитель народа, будучи в прошлом партийным функционером. Когда это происходило, не все верили, что человек в приличных уже годах так может перестроиться – вчера быть одним, сегодня другим. Все понимали, что рядом стоят демократические подпорки, которые руководят всеми его действиями, разрабатывают пиар-сценарии, придумывают истории с падением с моста, чего только не было… (В сентябре 1989 года Ельцин после встречи с избирателями в Подмосковье отпустил водителя и пошел пешком на дачу к своему старому приятелю. По дороге его якобы схватили неизвестные, затолкали в «Жигули» и сбросили с моста в Москву-реку. – Slon)

– А падения с моста не было?

– Конечно, не было. Вы видели тот мост? Я видел. Я недалеко в Успенском жил. Если бы он с того моста упал, он бы там и остался. Это все было инсценировано. И упал он не с моста, а упал, перелезая забор, к женщине, там в грязь и грохнулся. А упасть с него невозможно. Там высокий мост, а внизу камни…

– Вы застали всех идеологов ЦК партии – Михаила Зимянина, которого при Горбачеве сменили Егор Лигачев и Александр Яковлев. Позже главным идеологом стал Вадим Медведев. Как они отличались друг от друга?

– Конечно, наиболее либеральный, западный тип идеолога – это Яковлев. У него было много интересного, но вместе с тем политически я по многим позициям с ним не соглашался. Я не очень понимал, когда насаждалось западничество. Мы считали, что у России свой путь, и демократия – своя, по-российски сделанная, и нельзя так ничего чужого перенимать. А кроме того, весь тот круг вопросов, связанных с тем, как проводить экономические реформы. Яковлев был больше сторонником шоковой терапии, а мы – консервативной политики. Мы понимали, что шоком Россию можно поставить на колени, разорить. И это в то время, когда люди не понимают, что такое частные предприятия, а что такое государственные, какие трудовые отношения между людьми выстраиваются. Никаких законов не было, а потом с приватизацией сколько копий было сломано! Один закон принимает Верховный Совет, а Ельцин потом своим указом проводит другую схему. Конечно, когда думали о судьбе страны, было много сомнений. И было страшно, что от либерализма этого яковлевского можно прийти к такому рыночному хаосу. Это, по сути, и произошло.

– Вы были на стороне Лигачева?

– Ближе мне по идеям был Лигачев.

– Может, вы помните какой-то момент, когда поняли, что единомыслие разваливается?

– Мы это почувствовали раньше, в преддверии перестройки. Молодежная пресса ведь, по сути, и подвигала к перестройке: всем хотелось больше воздуха, больше правды, больше искренности.

– Депутатство. Расскажите об этом.

– Первая Дума – по списку КПРФ, вторая – по списку КПРФ. А в 2002 году [Геннадий] Зюганов меня исключил из партии за мой буйный характер.

В четвертую Думу я прошел уже по одномандатному округу. Тогда сделали смешанную систему, и я избирался по 209-му округу, где раньше были [Галина] Старовойтова, [Виктор] Степашин, это Выборгский район Ленинграда, мои родные места. И я не считаю, что с каким-то трудом прошел, хотя, конечно, усилия какие-то были приняты. Мне тогда [Борис] Немцов выставил [в округе против меня Ирину] Хакамаду, она ведь раньше в соседнем, 207-м, была. Я Ирину спрашиваю зачем. Она отвечает: «Ой, Геннадий Николаевич, не хочу, но Боря приказал выбить вас». Я говорю, не получится, это не тот округ, где можно победить с вашими правыми взглядами, это большой-большой научный округ. Да и как воспринимать будут? Вы – депутат из 207-го, по соседству, как это объясните избирателям? Они денег вбросили немерено, но она проиграла мне со счетом в два раза.

– А вот сама идея – о журналистах во власти, как вы к ней относились?

– Это было еще в 1989 году, еще на выборах в Верховный Совет СССР. Был даже отдельный список от Союза журналистов – в сотню от общественных организаций включали журналистов. Потом журналистов в Государственной думе стало меньше.

Журналист – политик, конечно же: он знает политику, знает, в каком состоянии общество

В депутаты много приходит и нормальных юристов, но я считаю, что журналисты – народ в Думе нужный. Какой бы орган печати он ни представлял, журналист – политик, конечно же: он знает политику, ориентируется в обществе, знает, в каком оно состоянии. А для депутата важно быть не просто микробиологом или физиком-ядерщиком. Журналисты ближе к тому, чтобы чувствовать пульс страны или общества, но законотворческую технику, конечно, нужно осваивать. И это было тяжелым делом, в том числе и для меня.

– Встречи главных редакторов у лидеров страны, их и Горбачев собирал, и Ельцин собирал… Был момент, когда вы почувствовали, что это уже не ваше начальство?

– Думаю, перед 1991 годом, на совещаниях в ЦК партии. Мы чувствовали их тревогу в словах, речах, да они и сами чувствовали приближение какой-то схватки. Когда пришел Ельцин [на пост президента России], началась эта возня: кто важнее, кто главнее. Да, конечно, почувствовали. В тот момент на прессу уже никто не давил, и все это выглядело в виде пожеланий, рекомендаций, никаких приказов уже не было.

https://slon.ru/posts/54217

 

20 Июля 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro Родину

Архив материалов