Быть чиновником. Руководство молодого карьериста

Долгое время считалось, что на госслужбу идут по двум мотивам – или воровать, или за стабильностью. Но мэр Москвы Сергей Собянин и несколько федеральных министров взялись сделать чиновничью работу более престижной. В результате мы чуть ли не каждую неделю слышим, что в чиновники идут крупные успешные бизнесмены или выпускники Принстона. Но так ли уж изменилась госслужба, стала ли она таким приятным и привлекательным местом работы, как нас хотят убедить? 

На деле позиций для тех, кто хочет сделать государство современным, внедрить в систему успешные западные образцы, не так уж много. Основная масса чиновников живет по-прежнему по совсем другим правилам, карьера их складывается совсем иначе, и дослужиться до больших должностей, о которых так много пишут в газетах и интернете, большинству из них не суждено. Их служебный мир – хитросплетение абсурда и рутинной тяжелой работы.

В этом материале Slon собрал откровенные и личные – как следствие, анонимные – монологи чиновников нижнего звена. Мы выбрали не тех, за кем тянется шлейф успешных проектов и престижных дипломов, а обычных молодых людей, которые, как правило, совсем недавно пришли работать на государство. Среди наших собеседников были работники как госорганов, так и госкомпаний и госучреждений. Они рассказали нам о негламурных буднях бюрократии и о том, зачем все-таки люди идут служить государству, что действительно хорошо на госслужбе, а что просто невыносимо. 

Сотрудник одной из организаций «Росатома»

Я работаю в «Росатоме» уже три с половиной года. Пришел туда по окончании МИСИСа и был одним из немногих, кто так поступил. Тогда было время экономического кризиса, и вакансий не было в нашей области вообще. Почти все мои однокурсники пошли работать в продажу металлов. Получилось, что они потратили пять лет зря, им абсолютно не пригодились знания, полученные в вузе. А мне хотелось работать по специальности, в науке.

Тогда была, да и сейчас еще сохраняется такая обстановка, что молодых берут, не интересуясь, кто они и что, потому что юные кадры нужны. А они в науку не рвутся. Почему? Несложно объяснить на примере нашего института. Я точно могу сказать, что в нашей сфере очень слабый карьерный рост – пожилые сотрудники никуда не собираются двигаться, а их места могут занять только их же дети и внуки – не факт, что светила в науке. Соответственно, то, что благородно называют преемственностью, процветает.

Но сначала о плюсах – работа в «Росатоме» очень подходит организованным людям. Я умудряюсь учиться в другой стране, там же планирую защищаться, да еще и не ставить в известность начальство. Я могу организовать квартальный план работы так, чтобы у меня было аж несколько свободных недель и я мог уехать в Польшу.

Большой плюс – это, например, ипотека. Миллион четыреста за твое жилье платит предприятие – это первоначальный взнос за квартиру. И дальше ты выплачиваешь только чистую сумму [долга], все проценты также покрывает «Росатом». У нас вообще хорошие льготы, соцпакет и белая зарплата.

Минусы начинаются с того, что молодежи быстро становится очевидно, что на работе нет условий для собственно работы. Я сразу обратил внимание на то, как плохо оборудован институт. Доходит до смешного: свой персональный компьютер у меня появился только через год работы. 

Конечно, проблема кроется еще и в образовании. Это мне повезло, мне попался профессор, который смог увлечь меня исследованиями, с остальными было не так. В итоге мы имеем нежелание молодежи заниматься атомной промышленностью и разработками, а как следствие – отсутствие конкуренции. Оно обусловлено политикой разделения денег: зарплатный фонд у нас, как повелось с совка, делится поровну. Думаю, поровну, да не совсем. Думаю, что определенная сумма оседает в карманах начальников, но утверждать не буду. Научников в тайны «Роспила» не особенно посвящают. Вот тайну неэффективности мы разгадали вполне.

Еще молодых специалистов, особенно если они путешествуют и интересуются тем, как развивается наука в нашей сфере в других государствах, убивает неэффективность расходования. У нас не развивают методики, но вбухивают деньги. Есть такая система подачек: государство кинет пару миллионов и скажет, чтобы расшиблись, да сделали. А как сделать-то – без исследований, без апробаций, без первоначального интереса ученых, в конце концов? 

Путаница у нас во всем: начальство, чтобы мотивировать юных сотрудников, записывает нам в трудовой не «научный сотрудник», а «инженер», потому что у инженеров зарплата выше. Тут дошло до смешного, мы поняли, что у нас по бумагам – ни одного научного сотрудника, резко пришлось что-то выдумывать, переписывать. На это потратили кучу времени. 

У нас вообще часто бывает так, что ты бегаешь по работе в мыле, не понимая, что делаешь. Потому что исправляешь кучу косяков, совершенных при сдаче проекта заказчику, топливной компании «ТВЭЛ», электростанции, к примеру. В итоге ты не занимаешься абсолютно ничем, потому что ничего исправить на этой стадии уже в сущности и невозможно!

С методикой действительно серьезные проблемы. Я вот защищаю диссертацию в Польше (кстати, это обходной маневр – я работаю над исследованиями для своей работы там, а не в институте, потому что мне это интереснее и перспективнее) и не могу не видеть, как процессы строятся там. Я понимаю, что мог бы сам расходовать средства в разы эффективнее. Естественно, если у государства деньги есть, а у нашего они есть, и большие, то оно просто их кидает и не задумывается. На самом деле я точно знаю, что половину заказов можно было выполнить за меньшую в разы сумму. И это знаю не только я, но, пожалуй, все сотрудники института. 

У нас были сильные металлургическая и атомная школа, но сейчас все разваливается, и я могу сказать, что «Росатом» для юного ученого должен быть лишь трамплином, хорошим местом, где можно получить опыт. И пойти дальше – в какую-то компанию или за рубеж.

К нам недавно приезжал президент «ТВЭЛ» Оленин с такими обычными популярными идеями, которыми задабривают трудящихся. Если будет исполнена хотя бы треть, то я еще увижу смысл оставаться. В первую очередь это, конечно, и зарплатные ожидания. Это неправильно, что управленцы в госкорпорациях получают больше, чем научники (к слову, управленцы и бухгалтеры от нас почему-то всегда с радостью уходят в «Транснефть»). Моя зарплата сейчас – 60 тысяч рублей, с диссертацией я смогу рассчитывать на 100 тысяч, и это уже неплохо. Плохо опять-таки совсем молодым: не пойму, как я это вынес, – оклад 25 тысяч.

Самая большая обида – это то, что я, жалея себя, прекращу работать на науку моей страны. Уже сейчас самые интересные идеи я апробирую в Польше – в НИИ, где защищаюсь, – а не на своей работе. Если об этом станет известно начальству, то это будет воспринято как измена, и не без оснований. 

Сотрудница одного из департаментов Правительства Москвы

 

У нас существует внутренний дресс-код, кодекс – как должен выглядеть, одеваться госслужащий. Это интересная бумажка: там прописано все, от длины юбки до цвета лака на ногтях. Юбки, конечно, линейкой не меряют, но вот, например, нам нельзя ходить в джинсовой одежде никогда (даже по пятницам). Внешний вид проверяют, ходят сотрудники отдела кадров и смотрят. Если что-то не соответствует «образу госслужащего», то могут сделать замечание или даже отправить домой переодеваться.

Я получила профильное образование в Государственном университете управления. У нас были преподаватели старой закалки, и прямо с первого дня нас «затачивали» под работу в госструктурах. При распределении на практику тоже всегда предпочтение отдавалось госорганам: с удовольствием нас отправляли в префектуры, министерства, управы. Когда получила диплом, то раздумий о работе особенно не было. Сразу же столкнулась со своеобразной круговой порукой: если нет связей на госслужбе, то попасть туда невозможно. Конечно, бывают исключения из правил. Но я пример знаю только один (случайности всегда бывают). Конечно, это большой минус. Я сужу по своим одногруппникам: некоторые хотели, горели, имели какие-то хорошие идеи, но не смогли попасть в систему. Неизвестно, конечно, кто от этого больше потерял (думаю, что именно госслужба). 

А сама я ломилась во все двери, но везде отказывали. Тогда мне объясняли отказы отсутствием опыта. Беспроигрышный вариант: откуда сразу после института взяться опыту? Но оказавшись уже внутри, я поняла, что отказы были именно из-за отсутствия «просителей за меня». Карьерный рост в системе есть, он возможен, но есть и вероятность, что тебя обгонит кто-то, за кого лучше просили. Здесь очень важна команда: если ты вне команды, то добиться чего-то очень сложно. Когда уходит начальник, то уходит вся команда, меняются все – до самых низов. 

Госслужба – это специфическая работа. Если человек никогда не работал в системе, то привыкнуть очень сложно. Тем более если человек приходит из коммерции, то встроиться еще сложнее. Вовремя приходить, вовремя уходить, все отмечается, строгая дисциплина, выполнение авральной работы по приказу. 

Рабочий день у нас начинается в 8 утра, заканчивается – в 17:00 (в пятницу в 15.45). Когда-то уходишь вовремя, бывает, что и около одиннадцати вечера. Обед длится 45 минут в строго определенное время (у меня – с 12:00 до 12:45). Только в это время я могу куда-то выйти. У нас стоит электронный учет, с этих счетчиков снимаются показатели, и каждый месяц опоздавший пишет объяснительные. Нарушителей наказывают рублем или могут уволить за несоблюдение трудового режима.

Я не могу сказать, что зарплата у нас ниже рыночной. Но все-таки я иногда удивляюсь, как мужчины умудряются кормить свои семьи на эти деньги. Многие уходят именно из-за зарплаты: в коммерции они более привлекательные, конечно. На госслужбе, мне кажется, всегда было и всегда будет больше женщин. Среди мужчин текучка. Наша зарплата – это вообще мутная тема, в ней сложно разобраться. У нас существует огромное количество надбавок, плюс существуют классные чины, от которых тоже зависит оплата. Но все сообщения в СМИ о том, что нам повышают зарплату, очень удивляют. Нам не индексировали оклад уже очень много лет. 

Но есть и льготы. Например, мы прикреплены к замечательным ведомственным поликлиникам. Помимо спорной «услуги» – нас ежегодно отправляют на осмотр в психо-, нарко- и общий диспансер (без этих справок спокойно работать не дадут) – мы имеем доступ к на самом деле хорошим больницам и поликлиникам. 

Что еще у нас хорошего? У нас больше отпуск: не 28 календарных дней, а от 30. Плюс каждый год стажа вам прибавляется по дню отпуска, и так до 40 дней (а если должность выше заместителя начальника управления, то до 45 дней). Разбивать отпуск мы можем, но на это тоже есть рекомендация сверху: брать отпуск целиком – не приветствуется, разбивать на большое количество маленьких – тоже. Плюс к отпуску каждому положена санаторно-курортная карта. Мы имеем право либо воспользоваться своими льготами (отправиться на отдых в один из предлагаемых государством санаториев), либо взять деньгами. Получается неплохая прибавка к отпускным. 

Хорошие условия по пенсиям. Чтобы заработать пенсию госслужащего, нужно проработать 10 лет. Даже если потом человек ушел в коммерцию, за ним сохраняются условия по госпенсиям (размер, медобслуживание, санаторно-курортные карты). 

С покупкой жилья нам не помогают. Хотя ситуация слишком часто меняется: раньше выдавали квартиры бесплатно, потом предлагали служебные квартиры (пока находишься на госслужбе – живешь). Но я знаю, что если человек действительно нуждается в жилье и может предоставить бумаги, доказательства, то он от правительства города может получить безвозмездную ссуду на покупку квартиры. Потом, правда, человек вынужден чуть ли не пожизненно работать на госслубже, но это тоже не так плохо – всегда есть работа, вопрос решен (смеется). 

Сама служба постепенно меняется. Когда я пришла, было очень много пожилых людей, сейчас они уже ушли. В какой-то момент этот вопрос был запущен, сейчас это жестко ограничено. Все имеют право работать до 60 лет, затем по усмотрению руководства с ними может заключаться трудовой договор, который продлевается или не продлевается ежегодно. Раньше были конфликты «отцов и детей». Молодежь пришла с новыми технологиями, а старики были уверены, что ничего менять не нужно и что они сами знают, как надо работать («Мы еще при той власти работали, мы всех пережили», – говорили они).

С приходом нового мэра состав госслужащих сильно помолодел: пришли новые люди, новые идеи. У нас появилась хорошая пресс-служба, мы теперь есть в интернете, появился электронный документооборот. Мы пытаемся избавиться от бумаги, с этим тоже, конечно, проблем еще много; например, [электронный документооборот] периодически зависает, и работа во всем городе встает. С начальством у нас теперь очень доверительные отношения. Новое начальство открыто к диалогу: даже простой специалист сейчас может попасть на прием к самому высшему начальству, если есть необходимость. При старом мэре власть была более закрытой. Последние годы на госслужбе стали уделять внимание корпоративной культуре, чего раньше не было. Хотя работать проще и правильнее было при старом мэре: тогда была понятна стратегия, а сейчас никакого конкретного плана вроде как и нет, или мы его просто пока не видим. В любом случае – надо просто пережить этот переходный период. 

Многие, кто работает на госслужбе, ее ругают: «это система, которая частично устарела, это болото, хождение по кругу и так далее», но уходят из нее единицы. Думаю, это из-за того, что госслужба – это стабильность. Даже в период кризиса у нас было относительно спокойно: с деньгами было похуже, чем обычно, но не так плохо, как во многих коммерческих структурах. А многие девушки к нам приходят, как говорится, родить ребенка, потому что декретные выплаты у нас тоже немаленькие. Каждый в госслужбе видит свои выгоды и бонусы, с которыми сложно расстаться. 

Коррупция есть, но на более высоком уровне. У нас – если только на «бытовом уровне». Например, знакомые звонят и просят что-то узнать. Конечно, все мы делимся какой-то информацией. Но то, что говорится в прессе, громкие скандалы – где-то это все есть, но, видимо, значительно выше. 

Госслужба – это хороший старт карьеры. Я для себя решила, что пока у меня не появятся дети, я останусь на госслужбе, а после декрета получу дополнительное образование (здесь, кстати, его можно получить бесплатно) и, возможно, перейду на коммерческую работу. А может быть, просто перейду на другое место в рамках своего департамента. 

Госслужба – это система, которая ломает и подавляет людей. Миф это или нет? Мне кажется, что это не миф. Система действительно есть. Я видела людей, которые действительно не приживались, не принимали, не понимали. А тут нельзя не смириться: в системе ты либо принимаешь условия, либо уходишь. К этому действительно нужно привыкать, даже к той же бюрократии. Чтобы сделать что-то, вам нужно написать кучу бумажек, служебных записок и прочее. Были и те, кто привыкал, кого система переделывала: у кого-то были нервные срывы, кто-то вначале спорил, но потом смирялся. Либо ты в системе, либо вне системы, – выбирай.

Бывший сотрудник ФГУП при Минэнерго России

Организация была создана в конце 2010 года, сразу после громкого скандала с ледяным дождем и Домодедово (официальная версия – в целях совершенствования информационного обеспечения деятельности топливно-энергетического комплекса Российской Федерации). СК ТЭК, состоявшая человек из тридцати, выполняла функцию пресс-службы Министерства энергетики России. В настоящий момент такой организации уже не существует.

 

Была оригинальная идея сделать по сути пресс-службу самоокупаемой. То есть все полтора года, которые я там работал, и все два года, которые организация существовала, ее сотрудники пытались найти каких-то внешних инвесторов. Я там работал менеджером по работе со СМИ, хотя шел на позицию копирайтера, а занимался вообще каким-то непотребством. Вместо того чтобы работать PR-менеджером, как меня туда рекомендовали, я сидел на стуле, составлял списки журналистов и обзванивал их. Работа была скучная, бестолковая, и с ней справилась бы и секретарша. Однако у нас был целый отдел, который получал по $2000 в месяц. Раньше думал, что сидеть, ничего не делать и получать за это деньги, – это плюс, но через полгода такой работы просто взвыл. 

До этого я работал и журналистом, и пиарщиком, а в СК пошел работать прежде всего потому, что было интересно попробовать трудиться на правительство (ну и зарплата, конечно, тоже привлекала). 

До того как пресс-служба Минэнерго была модернизирована и преобразована в отдельную организацию, с работой справлялось 10 человек. После то же самое делало в три раза большее число людей (и еще парочка человек на фрилансе). При этом, понятное дело, мы ни с чем никогда не справлялись. 

В чем заключалась работа: организация мероприятий, обзвон журналистов, проведение встреч журналистов с представителями Минэнерго, плюс – командировки по всему миру (куда Минэнерго, туда и мы). В свое время кусал себе локти, что не смог поехать на открытие Бушерской АЭС: закончился загранпаспорт. До сих пор жаль, что не могу гордо сказать: «Я был в Иране». 

Самое потрясающее, что в государственной организации я получал зарплату «в черную» на протяжении месяцев семи работы. И всегда было ощущение какого-то стартапа: никто не знал, за что отвечает. Первые две недели я надеялся, что это пройдет, потом смирился.

Каких-то ведомственных бонусов нам так и не досталось, хотя их в общем-то и не обещали. Обещали страховку только, но ее так никто и не получил. 

Распорядок был обычный, офисный – с 10:00 до 19:00. Причуды, конечно, случались. Например, однажды замминистра решил собрать журналистов в 9 утра, а мы об этом узнали в 8:45. После этого для нашего отдела, который занимался сбором журналистов, формированием баз и прочим, решили ввести некий удивительный посменный график дежурств: один работал с 8:00 до 17:00, второй – с 10:00 до 19:00, третий – с 13:00 до 22:00. 

Жесткой цензуры у нас не было. Понятно, что все события мы пытались преподносить журналистам под нужным нам углом, но не помню, чтобы нам приходилось что-то скрывать или откровенно лгать.

Идиотизмов в работе было много, они возникали периодически. Причина их возникновения кроется в нашем начальнике. Было такое ощущение, что в нем постоянно боролись актер и чиновник. Например, однажды начальству привиделось, что мы должны дважды в день обзванивать всех журналистов, предлагая им посетить какое-то мероприятие, узнавая на какое бы мероприятие они хотели сходить и выясняя почему. Мне больших трудов стоило объяснить начальству, что делать так не надо, не следует доставать журналистов и выставлять себя идиотами. 

У нас был хороший коллектив, со многими мы до сих пор общаемся. Почти все, кстати, в декабре 2011 года и после ходили на Болотную, и ни от кого это не скрывалось. Были, конечно, загадочные персонажи, но в целом коллектив подобрался умных и талантливых людей (поэтому многие из них сбежали намного раньше меня). 

Еще одна потрясающая история есть. У нас какое-то время – непродолжительное, естественно, потому что все всегда рушилось и все всегда ломалось быстро – существовала студия: мы делали для канала «Россия» программу «Энергетика». Вышло выпуска три. Монтажная студия находилась в здании Минэнерго (мы в другом месте сидели). Так вот, они частенько не могли работать, потому что в здании Минэнерго вырубали электричество. 

На самом деле на протяжении всего периода работы там я не понимал, зачем я нужен. На этот мартышкин труд можно было нанять студентов и платить им как минимум в два раза меньше. Почему-то чиновники не понимали, что с такой работой способны справиться все и платить за нее нужно меньше. Видимо, когда ворочаешь большими деньгами, то понятие производительности труда и справедливой оплаты стирается. 

Я начал искать другую работу уже после полугода работы там. Но оставался в СК ТЭК преимущественно из-за своей жадности, периодически осознавая, что делаю это зря. К уходу сподвигло несколько факторов: как-то одно на другое наложилось. Скука, бесперспективность, кроме того, как ни странно, нам частенько задерживали зарплату. Кстати, я вовремя ушел: позже от бывших коллег я получал коллективные письма с призывами подавать в суд, потому что зарплату им там и не начали платить. Чего больше в этом опыте было, позитивного или негативного, я до сих пор не знаю.

То, что ты вынужден делать мартышкин труд, – это только часть проблемы. Проблема в том, что начальство тебя расценивает как мартышку, поэтому тебе ничего не говорят, а ты ничего не знаешь. Кроме того, поработав в структурах, аффилированных с государством, я пришел к ощущению, что 50% работы, которую ты делаешь, не нужны. Люди работают, деньги тратятся, но результаты никому не интересны, а материалы никуда не идут.

Сотрудник московского вокзала

В семье все железнодорожники: династия началась еще с бабушки. Сейчас заканчиваю МИИТ, Московский государственный университет путей сообщения (около 80% студентов нашего вуза – те, кто железнодорожник не в первом поколении) и работаю уже в структуре. Идти учиться в железнодорожный изначально совсем не хотел. Но выбора тогда не видел: после школы родители сказали, что в этой системе все работают, а значит, смогут помочь. А, мол, если не устраивает, то пробивайся сам и на поддержку не рассчитывай. Это, конечно, сыграло решающую роль. Через четыре месяца буду защищать диплом.

Стаж работы на «железке» уже почти год. На работу устроиться было очень тяжело. Несмотря на то, что устраивался по знакомству – а в этой структуре по-другому невозможно, – получилось все совсем не сразу. Официально с 2008 года по сей день набор кадров в РЖД закрыт. Исключение только для «целевиков» – тех, кто учился по направлению. Кроме того, еще и постоянно идут сокращения. К примеру, люди работали в три-четыре смены, сокращают до двух. То есть приходится работать в два раза больше, хорошо, если зарплата при этом та же останется, а не сократится. 

Обязательная процедура при приеме на работу в РЖД – это прохождение медкомиссии. Куча врачей, довольно жесткие требования и уйма затраченного времени. Первый раз я занимался этим две с половиной недели. Здоровье у сотрудника структуры – от того, кто пути собирает, до того, кто в кабинетах сидит – должно быть практически идеальным. Конечно, есть различия в требованиях к разным специалистам, но в целом людей со слабым здоровьем в РЖД нет. Отдел кадров выдает тебе направление к врачам, где указано, на какую позицию ты претендуешь. Самые жесткие требования по здоровью к составителям поездов. Первую медкомиссию пройти сложнее всего, потом уже легче (проверяют через год – «первозимников», потом реже). Медкомиссия вообще может стать серьезным препятствием на пути. Меня, например, долгое время не брали, потому что у меня на руках военный билет, там указаны ограничения по здоровью. Никто просто не хотел связываться с «проблемным экземпляром». 

Как я уже говорил, официальный прием на работу в РЖД закрыт, но людей не хватает. Поэтому действует такая система: берут на работу людей, навыки которых нужны, и официально зачисляют на свободную позицию. Уж какая есть. Сейчас, например, на всех вокзалах Москвы сократили электриков и подписали договор с управляющей компанией. Работать так невозможно: то сгоревшую розетку можно было починить сразу, а то приходится отправлять заявку в компанию и ждать неизвестно сколько. Но есть на вокзале начальник строительного участка, который имеет все допуски для работы с электричеством. Спасает это. На вокзале всегда нужны люди, которые могут работать кем угодно. А как ты при этом будешь официально называться, неважно. Зимой, когда много снега, чистить его выходят все: и уборщики, и инженеры, и начальники – тут все равны. А весной, если нужен отгул, то иди покрась забор. Кто бы ты ни был – правило на всех распространяется. Может быть, это дико и смешно, но так все и происходит. Человек может числиться на низшей позиции, а выполнять работу за двоих специалистов более высокой квалификации (зарплату, естественно, он будет получать минимальную). 

Мне устроиться на работу удалось только с третьего раз (на третье место). Официально я числился уборщиком территории, но помним про схему, описанную выше. Чем мне только не пришлось заниматься за этот год. Помочь, перетащить, проследить – почти разнорабочим был. Однажды даже пришлось платформу варить-чинить, хотя это, конечно, запрещено, к такой работе нужен допуск. График был как у всех – работаешь в день, затем в ночь, потом два дня отдыхаешь. 

Поработав какое-то время, разобравшись, что к чему, был дежурным по вокзалу. Но не официально, просто помогал, подменял, если больничные, отгулы. Сейчас у меня должность – кассир по формированию инкассации. В мои обязанности входит надсмотр за всеми платными услугами, предоставляемыми на вокзале (камера хранения, носильщики, туалет и прочее). Проверяю, чтобы все работали, собираю с касс деньги, пересчитываю и сдаю инкассаторам. Вообще, эта работа занимает часа два-три из двенадцати. Остальное время все равно занят: кому-то помогаешь, что-то за кого-то делаешь и прочее. Такая повальная взаимовыручка. 

Каждый рабочий день начинается в 8 утра: приезжаешь, расписываешься, что прибыл. Опоздать можно, но не нужно: могут заставить писать объяснительные, лишить премии. Это все, конечно, не так страшно. Страшно – если в то время, когда тебя не было на рабочем месте, случилась какая-то трагедия. Железнодорожный транспорт все-таки штука опасная. В таком случае повезет, если просто уволят без права работать на «железке», могут и посадить, если люди погибли. Каждое утро мы прослушиваем инструктаж по технике безопасности, узнаем, что на вокзале за прошлые сутки произошло, смотрим новости «с полей» о том, что где случилось, какие происшествия на дороге. Иногда тоже до абсурда доходит: понятно, что нужно знать каждому сотруднику РЖД, что прошлой ночью случилась авария на дороге и что дорога перекрыта. Но зачем мне знать, что где-то на другом конце страны сгорело здание вокзала из-за неисправной проводки или что в какой-то деревне на платформе разворачивался трактор и поцарапал вагон, не понимаю.

Если вернуться к будням на «железке», к плюсам и минусам, то скажу, что я все же больше плюсов вижу. Да, это специфическая работа, но в структурах так везде. У нас хороший соцпакет. Помимо медобслуживания есть путевки на отдых для работников и их детей. Еще раз в год ты можешь взять билет туда-обратно бесплатно в любую точку страны. Еще знаю, что можно оформить льготный проезд на дачу летом (100 км от места работы) или вообще ежедневно от дома до работы. 

У начальства отношение к подчиненным лояльное, всегда можно договориться. Коллектив разношерстный. Очень много женщин, мужчин на вокзале значительно меньше. Есть «прожженные эржэдэшники», которые будут делать все настолько медленно, лишь бы ничего не делать: просто сидеть в своей каморке, почти не шевелиться, пить чай и получать свои 20 тысяч рублей. Видимо, они считают, что за такие деньги даже двигаться не надо. Люди пенсионного возраста есть, молодежи совсем мало. Во-первых, как я уже говорил, трудно попасть на работу, во-вторых, не все даже выпускники профильного вуза стремятся попасть в структуру. Хотя многие мои одногруппники работают.

Оплата труда такая: есть оклад, есть премия. Премия рассчитывается ежемесячно: надбавка может быть и 30% от оклада, и 80%, и 120%, зависит от показателей выполнения работы. Например, было запланировано погрузить 100 тысяч тонн за месяц, выполнили – вся станция молодцы, все получат большую премию. Или показатель – сколько заработает вокзал, есть планы на месяц, на год. Если в цифрах, то средняя зарплата по вокзалу – от 20 до 50 тысяч, у начальства – до 80 тысяч рублей. 

Это официальный заработок. Альтернативными методами заработка не занимается только ленивый. На зарплату мало кто живет, ведь заработать при желании можно на любой позиции. Просто нужно крутиться, нужно понимать, что и как устроено, ну и чтобы люди тебе верили, доверяли. Мне кажется, на вокзале можно даже не работать, но зарабатывать. Примеры приводить сложно: тут все индивидуально. Самый простой вариант: помочь кому-то с билетами. Можно просто договориться и посадить на поезд, хотя сейчас такое почти не практикуется, много проверок. Можно официально билет найти: на вокзале всегда есть бронь на билеты, есть свободные билеты. Еще, к примеру, можно договариваться с носильщиками. Они всегда делятся, если ты им клиентов подкидываешь. Если у молодых есть возможность что-то выдумать и чуть-чуть прилепиться, то начальство везде свои интересы имеет. Приезжают киношники, им нужно разрешение от начальника вокзала или станции, а разрешение обычно просто так не выдается. А кино, сериалы и короткометражки, как ни странно, часто снимают.

Дисциплина в РЖД на самом деле жесткая (несмотря на такую бытовую расхлябанность). Если случается происшествие на дороге, то виновных найдут и накажут. Если комиссией будет доказано, что поезд сошел с рельс из-за дяди Васи, который два года назад недокрутил винтик, то дядю Васю найдут. Но вот если человек попал под поезд, то виноват всегда сам человек. У машиниста за спиной либо несколько тысяч тонн груза, либо несколько тысяч человек в вагонах. Даже на скорости 60 км/ч поезду нужен как минимум километр для торможения. Есть ли смысл тормозить? Существует ручка экстренного торможения, но если машинист понимает, что не успеет остановить поезд, то дергать ее он не будет. Есть негласное правило: жизни тысяч пассажиров важнее одного-двух, кто оказался на рельсах. Каждый сотрудник РЖД хоть раз видел, как поезда сбивают людей. Бывают пьяные, бывает, что перебегают дорогу и не смотрят. Поезд можно не увидеть – солнце в глаза, дождь, дымка – много причин. В институте нам всегда говорили, что все правила техники безопасности написаны кровью. Так что будьте осторожнее.

Бывший специалист по PR нескольких федеральных служб

 

Я хочу когда-нибудь совершить своеобразный каминг-аут, сделать это публично, рассказать о своей работе, о том, что я делал. Но сейчас мне будет за это «а-та-та», поэтому поговорить мы можем только об абстрактных вещах.

Первое, что нужно понимать молодым специалистам на госслужбе, – это то, что результат там никому не нужен, все работают ради работы. Задача – это отработать количество часов. С одной стороны, все очень формализовано и на бумаге. А с другой, все зависит от личных отношений. Вообще работают только процентов двадцать, восемьдесят лишь получают зарплату и иногда занимаются рутиной. Все нерезонансные темы, как ЖКХ, отправляются «серым лошадкам», которых в среднем по больнице больше, чем людей, делающих интересные штуки. Я делал интересные штуки, поэтому, наверное, в итоге и ушел. Думаю, что там у многих, не только у меня, внутри есть этот идеологический конфликт. Когда ты занимаешься пиаром, тебе по крайней мере хочется, чтобы задач добивались красиво. Вот митинг, собранный из гастарбайтеров, – это некрасиво. Понимаешь?

С некоторыми коллегами я продолжаю общаться и сейчас. Мне очень повезло, в нашей команде все были вменяемые, все много работали. Хотя там [на госслужбе] по большому счету есть банды – банда сорокалетних, банда мажоров. Очень много молодых девушек, которых отправляют работать не ради заработка. Ну, это же очевидно, да? Когда она приезжает на работу с телефоном Vertu? У них, у этих чьих-то дочек, дочек дочек, периодически случаются приступы мании величия, и это ужасно. Потому что они ничего собой не представляют. Очень странно, что сейчас никто на госслужбе не знает английского языка. Всегда вот это надиктовывание мейлов – s как доллар, v как Виктория. Убивает просто.

Сейчас, при Собянине, в мэрию, например, пришло больше молодых кадров. Нельзя, знаешь, вообще говорить, что карьерный рост – только для своих. За пять лет ты можешь получить право подписи – а это даст тебе в жизни довольно приятные дополнения. Ты сможешь выбрать для себя и своей семьи больничку приличнее, еще какие-то услуги, которые государство якобы и так должно тебе давать, но не очень хочет. Перерегистрация квартиры, к примеру.

Почему мне и вообще информационщикам-пиарщикам в целом нравится работать на госслужбе? Когда ты там, тебе достаточно, когда ты звонишь стороннему агенту, чтобы добиться чего-то, представиться, назвать свое имя. Даже те, кто ненавидит чиновников, будут с тобой разговаривать. Ты в ультимативной форме можешь говорить с сотрудниками ниже по статусу, требовать от них чего-то. В бизнесе такого нет – чего-то от кого-то требовать. Пиарщик в бизнесе обязан перед всеми унижаться, делать вид, что ему всегда интересен собеседник, даже если это совсем не так. А на госслужбе все легко. Все хотят с тобой общаться, все хотят помочь. Так как у нас какой-то пиетет невероятный к чиновникам.

Госслужба дает ощущение безопасности. Мы же все знаем, в какой стране живем, что все может случиться. А тут ты в системе, она тебя, соответственно, не тронет. Мне вообще льстила такая роль серого кардинала, я хотел заниматься информационными войнами, а потом только понял… Что все скука. Что я всегда любил рок-н-ролл и нес его за собой, а тут его нет. Это был такой когнитивный диссонанс – я задавался вопросом, что тут делаю. Хотелось делать все просто красиво. Даже то, с чем идеологически не совсем согласен.

Еще абсолютно понятно, что первые лица государства живут вообще в своем мире. И у них каждый день один вопрос – что бы еще сделать? Так появляется идея с поездками на Digital October, видимо. Нужно что-то придумать. Показалось это прикольным? Делаем!

Страшно бесит то, как обстоят дела с региональным пиаром, там вообще жесть и совсем не прикольно. А корень проблемы в том, что нет такого критерия в оценке сделанного, как мнение жителя. Есть такой критерий, как оценка начальства. А крепкому хозяйственнику – начальнику обычно не очевидно, что в новом веке красиво, а что – нет.

Я ушел из идеологических соображений, да. Если брать всякие надбавки и премии, я на госслужбе получал больше, чем сейчас. Конфликта у нас никакого не было, на работе вообще не принято конфликтовать, кому это нужно? Косяки, кстати, прощают на госслужбе легко, не прощают предательство – вынос сора из избы, сливы в прессу. За них точно еще и накажут. Slon >>>

28 Марта 2013
Поделиться:

Комментарии

Еще, конечно, есть такая корпоративная этика – не обсуждать решения начальства. То есть пока закон не подписан, говорить можно. А потом – нет. Но это как и в большой корпорации… Просто на госслужбе тяжелее, потому что решения начальства в основном херовые.

Бывший сотрудник Минсвязи

После окончания факультета политологии ВШЭ я стал искать большую первую работу. То есть настоящую. До нее у меня были только подработки. На сайте федеральных вакансий увидел место в Минсвязи на должность специалиста. Был конкурс, очень много претендентов. Как я потом узнал, на мое место хотели взять своих – своих не взяли. Я очень хорошо прошел конкурс.

Я занимался обращениями граждан и мониторингом СМИ. Месяц не было своего компьютера. Это в Министерстве связи, представляешь? С мониторингом история была такая: мы делали сначала свою работу спустя рукава, потому что думали, что нас вообще никто не читает. Только через два месяца нам написал замминистра по рассылке с пояснениями, что так, что не так, и мы поняли, что вообще кому-то нужны. Задания по СМИ, кроме обзоров, были такого типа: есть список из двадцати изданий, выдвигаемых на правительственную премию. Из них мы знаем «Коммерсантъ», «Огонек» и «Российскую газету». Мы выбираем, отправляем начальству, дальше за судьбой не следим. Однако работа была организована четко: утром и вечером делаем обзор. Никаких там папочек, все начальники дружили с техникой. Все в электронном виде.

С обращениями было прикольно. Были запросы, отфутболенные администрацией президента. Я хотел было направлять их обратно, поскольку они нам вообще не по адресу, но начальство сразу сказало, что это будет скандал на уровне замминистра. Все.

Кстати, с начальством был хороший контакт. Не было проблемы в том, чтобы написать письмо министру и получить ответ. Собственно, мы пришли, как говорили старшие сотрудники, «под дембель». Никифоров и пришедшие за ним решили еще больше переориентировать систему с вертикальной на горизонтальную. Но для того чтобы это сделать, нужно все-таки разбираться в отрасли.

Так как, повторюсь, я попал в период между министрами, было не очень понятно, в чем задачи. Регламента не было. Все находились в подвешенном состоянии. Когда пришел новый глава, началась зачистка. Остался департамент Лариной, которой покровительствовал Волин, еще несколько глав и все. Кстати, зачистка проводилась отвратительно – отрубали начальникам доступ к системе и люди просто не понимали, что происходит. Вот я сокращен, мне должны были найти альтернативное место, и не только мне. Этого сделано не было. Ни для кого.

Следующее место я буду искать все равно на госслужбе. Я не хочу заниматься рекламой мыла. Мне хочется чувствовать отдачу. В Минсвязи у меня, конечно, не чувствовалось отдачи, но я связываю это с тем, что не повезло, – период такой был. Уровень зарплаты у меня и коллег был ниже среднего московского. Министерство не самое богатое просто. Соцпакета никакого, даже оплаты транспорта не было. Могу также отметить очень странное распределение премий. Помню точно, что новогодняя премия обещалась в 60 тысяч, а на руки я получил 10. Зато сейчас, когда я ушел, мне предлагают работу со стабильными 60 тысячами. Сразу. Я не пошел из-за магистратуры только. Попозже пойду. Госслужба – это опыт и привыкание к реальности.

Как болото было, так болото и осталось, на самом деле. Остались понятия «свой человек» и «человек лояльный». Готов ли я на лояльность? Я живу в реальности, да. Разговоры про кровавый режим у нас в команде, кстати, всегда были. Но в рамках разговоров. Группой собраться на митинг все-таки не решались. Знаете, иногда госслужба – это просто работа. И относятся к ней как к простой работе.

Сотрудница отдела аналитики МВД

Я, наверное, не очень подхожу вам под проект. Мне все-таки 30, и я такой вполне сложившийся винтик системы. И не очень хотела бы откровенничать – к сожалению, детали могут выдать. А у меня погоны, и все три мужа в системе. Все они, кстати, будем честными, козлы. У нас были истории и с тем, как пьяные садились за руль, и как брали взятки, и многое другое. Но вы же спрашиваете про атмосферу...

Атмосфера такая, что если ты пришел и добиваешься успеха, то уйдешь вряд ли. Ты срабатываешься с людьми, привыкаешь к их циничному юмору. Вот еще скажи, что у вас такого нет, вы что, всерьез сочувствуете тем, про кого пишете? Мне смешно. У каждого мента – свой градус порядочности. Как у каждого журналиста, продавца, человека.

У нас в плане работы все очень четко, и это нравится. У меня так было при любом министре. Ни на какой обман лично я не иду: статистика у нас честна и кристальна. А то, что она не всегда обнародована, я считаю целесообразным. Внутри министерства слово всегда не за формальным начальником, а за настоящим воякой – раз в полгода всегда приезжают генералы, даже отставные. В дружеской атмосфере мы обсуждаем проблемы. И хоть и редко, но придумываем, как донести их до начальства.

Про Колокольцева у нас не шутят. У него хорошая целостная репутация – он умеет общаться с людьми. В целом я бы даже сказала, что он либерален. При Нургалиеве лично мне нужно было работать намного больше. Была куча не моих косяков, которые постоянно требовалось исправлять. Теперь все еще более четко, и я уверена, что работать будут только те, кто работает.

Могу сказать, что с головами у нас чаще все в порядке, все просто подчинено субординации. Например, в последнее время очень странного требуют от оперативников, которые, скажем, едут на обыск оппозиционера. Их просят буквально хамить журналистам и активистам. Заранее разрешают созваниваться с НТВ и сливать информацию. Всегда только непонятно, от кого идет приказ. Ни один начальник не признается, а то, что разнарядка есть, обсуждают все. Это дает повод подумать, что политика становится умнее и хитрее.

Страшным разговорам про возрождение УБОПов такими, какими они были, я не верю. К пришедшим с министром Васильеву и Гурову я отношусь скорее положительно – в этой области просто-напросто нужен порядок. Было также круто, что Колокольцев хотел разобраться с «палочной системой», ему сразу высказали благодарность все следователи, наверное. Ему это, к сожалению, не удалось. Но я настаиваю на том, что именно не удалось, потому что он, конечно, не креативщик. Настаиваю, что это была не видимость усилий.

Больше меня можно не пытать. Я планирую работать дальше – у меня нет бизнеса, уходить с госслужбы мне некуда. Мое твердое убеждение – молодые люди должны приходить. Во-первых, старое совковое поколение так или иначе уйдет. Во-вторых, хотите быть честными, демонстрируйте.

http://slon.ru/russia/byt_chinovnikom_rukovodstvo_molodogo_karerista-924273.xhtml

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-винция

Архив материалов