Три года назад, под занавес 2014-го, в стране разразился валютный кризис. В понедельник 15 декабря Центробанк сделал прогноз по поводу цены на нефть – как тогда казалось, исключительно мрачный. По оценкам регулятора, баррелю до конца 2017 года предстояло колебаться вокруг отметки $60. После такой публикации рубль за один день потерял 8% стоимости. Во избежание дальнейшего обвала валюты ЦБ на экстренном ночном совещании поднял ключевую ставку сразу на 6,5 процентного пункта (до 17%). Тем не менее решение не изменило хода событий, и наступивший день вошел в историю как «черный вторник»: курс продолжал слабеть, пока не провалился до отметки 80 рублей за американский доллар и 100 рублей за евро. Впоследствии рубль немного укрепился, а его курс стабилизировался. Однако ощущение краха и панические настроения, достигшие кульминации в декабре, еще долго служили эмоциональным фоном российской экономики. Впрочем, самые пессимистичные сценарии в итоге не реализовались, и страна сравнительно легко вышла из состояния «идеального шторма», уверен экономист Михаил Дмитриев, в прошлом глава Центра стратегических разработок, а ныне – президент партнерства «Новый экономический рост».

– Предлагаю вернуться на три года назад, в декабрь 2014-го. Специально перечитал ваши интервью за тот период. Запомнилась цитата: «Любой кризис не повторяет предыдущий, всегда самое страшное – а вдруг мы и дна не достигнем, а если достигнем, не сможем оттуда выбраться». Очевидно, вы были растеряны. Или просто не знали, к чему готовиться?

– Этого тогда никто не знал. Но нам повезло, и повезло сразу в двух отношениях. Во-первых, отскок цен на нефть, пускай в два этапа, оказался довольно быстрым. Были серьезные опасения, что сланцевая нефть окончательно обрушит рынок и равновесная цена барреля может упасть ниже $40. Ведь сланец не требует больших инвестиций, основные затраты – на бурение скважин и фрекинг, расщепление сланцевых слоев. Но эта история не учла быстрого роста издержек сланцевых компаний, поскольку на фоне бума все – от зарплат профессионалов до оборудования – резко подорожало. Когда же началось падение нефтяных цен, издержки, напротив, стали быстро сокращаться, при этом добывающие компании снизили активность по бурению скважин. Но какого уровня издержки сохраняли сланцевую добычу в рентабельной зоне? Вот это было неясно, что создавало серьезную неопределенность на рынке. Ведь если бы сланцевые компании смогли оставаться прибыльными при цене нефти $40 и даже ниже, наша экономика испытала бы значительно более серьезные потрясения. И главное, мы получили бы эти проблемы надолго.

– Отлично помню популярные тогда разговоры российских нефтяников о возможности работы при $25 за баррель. Морально готовились к худшему.

– Не надо забывать, что России помогла резкая девальвация. Реальные текущие издержки компаний, по заявлениям их руководителей, составляли буквально $4–5 за баррель. И потенциально это окупало добычу при любой мировой конъюнктуре.

– Но сказать то же о российском бюджете уже было нельзя.

– Нельзя. При стабилизации нефти в районе $20–25 мы бы сейчас имели принципиально другую ситуацию в стране. Это было бы шоковым погружением в несырьевую экономику. Сработал бы сценарий долгой структурной рецессии, когда у вас не хватает даже валюты для поддержки устойчивого платежного баланса и обеспечения базовых потребностей в импорте. Страна утратила бы всякую привлекательность для инвестиций. Финансовая система пребывала бы в состоянии почти полного развала. В общем, будущее нашей экономики находилось бы под очень серьезным вопросом.

– Сланцевая промышленность была настолько непредсказуемой, что никто не мог сказать ничего определенного о запасе ее прочности?

– Исследований и разного рода предсказаний было много. Я помню, отслеживал тогда по месяцам прогнозы устойчивости работы компаний на сланцевом рынке. И прогнозы постоянно падали: сначала считалось, что 60 долларов за баррель убьет этот бизнес, потом 50, 40, 30 долларов. Возникал вопрос: а где тут дно? Его ведь могло и не быть. Но тем не менее выяснилось, что сланцевая нефть при столь низких мировых ценах оставаться конкурентоспособной долго не могла. Вдобавок сказалась чрезмерная перекредитованность добывающих компаний. Начались банкротства, и даже тем, кто оставался на плаву, стало сложно привлекать финансирование для наращивания объемов. Сегодня, правда, объемы бурения сланцевых скважин снова достигают рекордных уровней, но мы уже видим предел издержек, ниже которых жизнеспособность сланцевой модели крайне сомнительна. И этот уровень точно не $20 за баррель. Вот это и создает определенность. Я, например, только что получил нефтяные прогнозы одного из крупных международных банков, где в ближайшие три года ждут цены в диапазоне $45–55.

– И для России, считаете, это комфортная цена?

– Вполне, исходя из того, что у нас трехлетний бюджет сверстан по $40 за баррель. Так что он будет бездефицитным при таком уровне. А при ценах выше $40 даже валютные резервы будут пополняться. То есть инвесторы в таких условиях не видят факторов для дестабилизации экономики – угрозы гиперинфляции, массовых банкротств на финансовом рынке, очередного ослабления валюты, потери резервов и т.д. То есть всего того, что в недавнем прошлом происходило в соседней Украине из-за безответственной финансовой политики.

– Извините, еще раз хочу от вас это услышать: после всего, что произошло в 2014 году, после всех несбывшихся прогнозов, сделанныхгодом ранее теми же международными банками, вы полагаете, что цены на нефть больше не опустятся ниже допустимого для России уровня и что в целом все с этим согласны. Верно вас понял?

– Я лишь говорю, что сейчас есть большая определенность. Что есть дно, ниже которого цены на нефть если и упадут, то очень ненадолго. Тут действительно существует консенсус. Нефтяные цены сейчас сравнительно высоки. Это вызывает оживление на российском рынке, порождает оптимизм, рост инвестиций. Многие инвесторы в первом полугодии разморозили ранее законсервированные или отложенные инвестпроекты. До двузначных величин ускорился рост импорта машин и оборудования, а это верный признак оживления. Начался восстановительный рост. Но этого не произошло бы, покажи сланцевые компании другую, более гибкую экономику добычи.

– Хорошо, подорожавшая нефть была первой причиной, почему российская экономика в итоге не пошла под откос. А вторая?

 

– Вторая – деэскалация напряженности вокруг Украины. Во второй половине 2014-го все развивалось по довольно плохому сценарию. И был риск, что на этом фоне антироссийские санкции могут оказаться куда жестче, чем есть. Конгресс США сейчас, например, обсуждает применение санкций к любым компаниям, поддерживающим связи с мейджорами российского нефтегазового сектора.

– Только на днях была новость, что правительство разрешило госкомпаниям скрывать своих поставщиков и партнеров в целях обхода санкций.

– Не поможет. В современной информационной экономике такие сведения все равно всплывают. Все слишком интегрировано в глобальные системы контрактов, деньги проходят через международные финансовые системы, их легко отследить. Пока что санкции были направлены в основном на финансовый сектор. Они не распространялись на хозяйственную деятельность большинства крупнейших российских компаний – в плане экспорта, инвестиций, сотрудничества с зарубежным бизнесом. Надо понимать вот еще что: кризис и санкции намного сильнее ударили бы по России, если бы она была нетто-импортером капитала, как, допустим, Турция. Турция, стоило президенту Реджепу Эрдогану поссориться с Европой, сразу испытала последствия падения прямых иностранных инвестиций. Грубо говоря, размеры экспорта недостаточны, и валюту она зарабатывает за счет притока инвесторов. Такое положение, как понимаете, очень нестабильно. Уход инвесторов сразу бьет по экономике. У страны отрицательное сальдо платежного баланса. За последние пару месяцев турецкая лира подешевела на 10%. На Новый год можно рекламировать Турцию как очень дешевое место для отдыха россиян.

– Ну а мы, напротив, капитал экспортируем, порой в чемоданахвывозим.

– И санкции до сих пор не мешали России это делать. Как, собственно, никто не запрещал покупать российские газ и нефть – главный источник валютной выручки, часть которой затем экспортируется в виде капитала. Другое дело, что из-за санкций российские заемщики лишились возможности рефинансировать долги на Западе и вынуждены были погашать их…

– …при прямой поддержке государства?

– Не без нее, зато мы избежали лавины дефолтов и банкротств.

– И все-таки интересно, что о щадящих санкциях мы говорим после того, как американский Конгресс проголосовал за более жесткий их вариант. Российский бизнес уже ищет запасной аэродром для своих активов. Даже как будто готов вернуть их на родину. Стало быть, совсем плохи дела.

– Это не предел возможного. Возьмите Иран. Стране вообще закрыли доступ на мировой рынок нефти и газа. С Россией этого, к счастью, не случилось.

– А перспективам развития несырьевого экспорта санкции ущерба не наносят?

– Несырьевой экспорт пока не вносит существенного вклада в рост экономики. Но если вы хотите спросить, возможен ли быстрый и более устойчивый экономический рост при нынешнем уровне санкций, то я отвечу: да, возможен. Потому что главные драйверы этого роста сейчас находятся в зоне внутреннего спроса, для которого санкции не имеют большого значения.

– Уточните, о каких именно драйверах роста мы сейчас говорим?

– Мы говорим о потенциале городской экономики, недвижимости, инфраструктуры. Это очень напоминает модель, в которую сейчас входит Китай. Только Китай туда входит на фоне гиперурбанизации, гигантского переинвестирования, избытка жилья и инфраструктуры, а мы, напротив, – острейшего дефицита всего этого. У нас нехватка жилья тормозит мобильность населения, препятствует переезду людей туда, где более высокие зарплаты. А городская экономика? Она стремительно развивается. На последнем Urban Forum меня поразила прозвучавшая цифра, кажется, от KPMG, что по числу зарегистрированных компаний на тысячу человек Москва вдвое опережает Париж. Хотя Париж ладно, это дирижистская экономика. Но по этому показателю Москва в полтора раза обходит Нью-Йорк! Мы привыкли к тому, что Нью-Йорк – образец звериной конкуренции, где все, кому не лень, занимаются бизнесом. А теперь выясняется, что это Москва.

– Статистика регистраций еще не отражает реального положения дел в бизнесе. В любом случае мы говорим об условиях роста национальной, а не московской экономики.

– Агломерации второго эшелона в сумме имеют население в два раза больше, чем в Москве. И могут иметь еще больше. Москва почти исчерпала потенциал экономии на эффектах масштаба. Дальнейший рост московской агломерации в российских условиях не оправдан. Каждый дополнительный миллион человек, который в нее вливается, дает гораздо меньший прирост производительности, чем при вливании в агломерацию Екатеринбурга или, скажем, Самары – при условии, конечно, что эти города обеспечены нужной инфраструктурой, имеют нормальное регулирование, бизнес-климат. Последние три года мы скрупулезно анализировали ситуацию с пространственным развитием на уровне муниципалитетов. Для этого у нас есть налоговая база российских предприятий, так называемая база бюро Ван Дейка. Мы пришли к выводу, что на 75–80% источники ускорения роста связаны с недоразвитием российских агломераций с населением 0,7–2,5 млн человек.

– Вопрос, как всегда, в реализации, в том, как вдохнуть жизнь в эти кабинетные расчеты.

– Это совсем не так трудно, как может показаться. Это не rocket science и вполне по зубам российскому правительству.

– Даже в нынешнем его составе?

– Почему нет? Вспомним Сочи. Пускай это было сделано криво, сверхдорого и командными методами, но развитие сочинской инфраструктуры, происходившее в течение пяти лет до Олимпиады, заложило основы роста сочинской агломерации. А развивается она довольно успешно. Бьет все рекорды по притоку туристов, а потенциал развития туризма в стране таков, что может в два-три раза превышать темпы роста российского ВВП. В городе активно формируется медийный бизнес, индустрия развлечений. Сочи, разумеется, не образец для других агломераций. Но сам этот опыт развития, если сделать его более экономичным, рыночным и конкурентным, вполне воспроизводим в других регионах. Все это, повторюсь, внутренний рынок и внутренний инвестиционный спрос, не имеющий прямого отношения ни к нефти, ни к санкциям. Ведь даже если ничего из перечисленного не делать, отказаться от всяких стимулирующих мер экономической политики, страна при нынешних санкциях все равно будет расти на 2% в год.

– И такой рост, вы считаете, будет удовлетворительным?

– Он, безусловно, слишком маленький. Но реализация потенциала внутреннего рынка, о котором я говорю, даст еще 1,5–2% в год. Правда, у этой модели роста обычно очень ограниченный временной горизонт – как правило, не более 10–15 лет.

– Я бы сказал, что 15 лет уверенного роста – голубая мечта российской экономики. Но кто будет вкладываться в ту же инфраструктуру? Государство?

– Не обязательно. Механизмы вовлечения инвесторов в процесс буквально на этой неделе с Дмитрием Медведевым должен был обсудить министр экономического развития Максим Орешкин.

– И обсуждали они, видимо, инфраструктурную ипотеку.

– В том числе. Коэффициент риска на банковский капитал тут ноль процентов. Целый год ЦБ раздумывал, но буквально на днях подтвердил, что да, если под заимствования будут госгарантии, то банки смогут направить на нее существенную долю средств. А у банков сегодня большой навес ликвидности в условиях почти полного отсутствия предложений для безрисковых вложений. Ведь если говорить о вложениях в реальный сектор, то риск в расчете на капитал там может превышать 1000%. Были случаи по тем же инфраструктурным инвестпроектам, когда коэффициент риска на капитал составлял 1250%. То есть все, что вы вложили, вы должны взять из капитала, что в кризис просто немыслимо. Но при госгарантиях ничего такого не нужно: инвестируете деньги, которые вам принесли вкладчики, и капитал не наращиваете. Таким образом может быть обеспечено дополнительное финансирование инфраструктурных проектов на уровне 1–1,5% ВВП ежегодно на весь период инвестиционного бума.

– Всего через три года после жестокого валютного кризиса и на фонеслабой макроэкономической статистики мы уже вовсю готовимся к инвестиционного буму?

– А как еще это назвать? При реализации обсуждаемого нами сценария можно прогнозировать рост ВВП на ежегодные 3,5–4,5% в перспективе минимум десяти лет. Кроме инфраструктуры, я сюда закладываю также потенциал инвестиций в жилую и коммерческую недвижимость. Он тоже приличный. В 2014 году МВФ проанализировал 120 эпизодов инвестиционного бума, основанного на развитии инфраструктуры в мире. В среднем ускорение экономического роста в течение первых пяти лет составило 1,5% в год, а объем инвестиций за тот же период – 7% ВВП.

– Почему же тогда Россия до сих пор не проявляла к этой теме никакого интереса?

– Когда у вас экономика растет на 7–8% в год без всякой инфраструктуры, зачем, собственно, запариваться? Строили нефте- и газопроводы, а также портовые терминалы для вывоза сырья. В это вкладывались гигантские деньги. На протяжении нулевых мы были лидерами планеты в строительстве такого рода магистральных сетей. О несырьевой экономике говорилось много красивых слов, но делалось для этого мало. Да и к чему? Нефтяной бум мог же продолжаться еще десять или двадцать лет. Реально никто не знал, когда это все кончится.