Задача специалистов – давать качественные знания. Это перестает работать, когда в ученых начинают видеть угрозу

В 1945 году американские законодатели обсуждали вопрос о включении социальных наук в структуру Национального научного фонда (NSF). Это был ключевой вопрос для американского обществознания, потому что NSF тогда был – да и сейчас остается – основным агентством, осуществляющим государственное финансирование научных исследований в США. В ходе дискуссии мнения разделились. Многие выступали против, и аргументы звучали знакомо. Один участник обсуждения сказал, что эти науки просто не настоящие: «В социальных науках все эксперты». Другой участник, консервативный конгрессмен, упирал на то, что обществоведы далеки от традиционных американских ценностей: «Это масса стриженых женщин и длинноволосых мужчин, которые лезут в чужую жизнь и личные дела, интересуясь, любят ли [американцы] своих жен».

Сторонники таких мнений остались в меньшинстве. Социальные науки были включены в структуру NSF. Сейчас любители рассуждать об их фейковой природе и разрушительности для духовных скреп встречаются на периферии цивилизованного мира, однако в большинстве стран социально-научная экспертиза занимает достойное место в общественной жизни. Одно время на нее полагались до такой степени, что стало модно говорить об «экспертократии». Это преувеличение. Эксперты не правят. Они оказывают платные услуги, а правят, как и положено, политики и бюрократы, которые принимают решения исходя из существующих в обществе интересов. Эти интересы противоречат друг другу. Поэтому ни одно решение в области, скажем, экономической политики не может быть правильным для всех. Чьи-то интересы всегда будут ущемлены.

 

Задача социально-научной экспертизы (экономической, политологической, социологической) состоит не в том, чтобы устранить ошибки государственного и общественного управления, а в том, чтобы минимизировать эти ошибки на стадии принятия решений и ограничить их последствия. Экономисты не смогли предотвратить финансовый кризис 2007–2008 годов, хотя многие о нем предупреждали. Не смогли добиться и справедливых условий выхода из кризиса. Однако достаточно сравнить его со сходным по масштабам кризисом 1929–1933 годов, чтобы убедиться в том, насколько достигнутое с тех пор расширение знаний о законах капиталистической экономики помогло политическим игрокам найти если не оптимальные, то разумные решения в сложной ситуации. Именно так это работает в современных развитых демократиях.

В условиях авторитарных режимов это работает хуже. Бывает, что не работает совсем. Скажем, в Советском Союзе роль социально-научной экспертизы была ничтожной из-за почти полного отсутствия социальных наук. Советские обществоведы занимались в основном интерпретацией трудов Ленина, Маркса и Энгельса. Были исключения: скажем, в рамках Академии наук СССР существовали институты, вполне профессионально занимавшиеся проблемами внешней политики и внутриполитической жизни зарубежных стран. К их рекомендациям прислушивались, но не очень внимательно. Чудовищные внешнеполитические ошибки, совершенные советским руководством (вроде вторжения в Афганистан) и очень поспособствовавшие краху СССР, во многом вытекали из отсутствия адекватной экспертизы. А то, что руководство страны вообще ничего не понимало в жизни самого советского общества, было публично признано Юрием Андроповым и затем нашло блестящее подтверждение в действиях Михаила Горбачева.

Печальный опыт Советского Союза проясняет некоторые проблемы социально-научной экспертизы в современной России. Одна из этих проблем коренится в смешивании подходов к экспертизе с проблемами государственной безопасности. Ученые часто придерживаются оппозиционных взглядов. В условиях, когда забота о государственной безопасности выходит за нормальные рамки пресечения политического насилия и коррупции (а в России эту грань перешли уже давно), объектом пристального внимания чиновников, ответственных за защиту конституционного строя, естественным образом становится любое политическое инакомыслие. Это внимание к настроениям экспертного сообщества во многом обусловлено обычным желанием сотрудников силовых ведомств поддерживать видимость активности за счет решения задач, которые им кажутся легкими. Ведь с реальными угрозами бороться трудно и опасно, да и можно задеть интересы серьезных людей. Но оно контрпродуктивно даже с точки зрения их основных профессиональных задач.

Факт состоит в том, что эксперты, независимо от их политических взглядов, не представляют угрозы для государственной безопасности даже в ее расширительном понимании. Эксперты не занимаются политикой. Они производят знания и доводят их до сведения публики и заинтересованных структур, включая государственные. Отвлекаясь от извечной российской проблемы «интеллигенция и государство», которая и извечная-то только потому, что изначально была неправильно поставлена, я грубо констатирую: эксперты работают за деньги на тех, кто им платит. Это не такой циничный тезис, как может показаться. Эксперт может придерживаться радикально оппозиционных взглядов, но при этом в узкой сфере его специализации его знания незаменимы. Это создает почву для сотрудничества, а не для конфронтации с государством. Важно и другое: даже если эти знания не востребованы на уровне принятия решений, само присутствие высококвалифицированного специалиста в экспертной среде повышает ее уровень, а значит, способствует повышению качества знаний, которые эта среда готова предоставить государству и обществу.

Если же реальное, основанное на науке экспертное знание не востребовано, то естественным критерием, которым государство руководствуется при выборе подрядчиков на исполнение экспертных услуг, становится политическая лояльность. Поэтому совершенно естественно, что для широкой российской публики понятия об эксперте-обществоведе и пропагандисте смешались до полной неразличимости. К счастью, на государственном уровне это смешение еще не завершено, и в области экономической политики, например, реальные знания остаются востребованными. Однако решения, принимаемые по многим вопросам политики (особенно внешней), заставляют предположить, что российское руководство нередко принимает за экспертные позиции те мнения, которые гости российских телепрограмм выкрикивают в студии для повышения эмоционального тонуса аудитории.

В условиях, когда качество социально-научной экспертизы и экспертного сообщества в целом утрачивает значение, основным критерием соответствия государственным требованиям в тех областях, которые подлежат регулированию (а подлежат почти все), становится исполнение формальных требований. Эти требования не всегда абсурдны. Проблема именно в их формальном характере. Какой университет ценнее – тот, в котором есть спортзал, или тот, в котором занимаются наукой? Тот, в числе преподавателей которого есть представители потенциальных работодателей, или тот, в котором работают признанные в мире ученые? Ясно, что спортзал полезен и контакты с бизнесом помогают. Но не в этом суть университета как машины для производства знаний. Вот эта-то суть и теряется при формалистическом, узкобюрократическом подходе к управлению наукой.

Многим понятно, я надеюсь, что сказанное выше относится к нынешним обстоятельствам учреждения, аффилиацией с которым я имею все основания гордиться уже более двадцати лет – Европейского университета в Санкт-Петербурге. Тем, кому это не совсем понятно, напомню, что на данный момент университет изгоняется из здания, которое он занимал все эти двадцать лет, и лишен права вести образовательную деятельность. Поскольку Европейский университет невелик, уместно сказать: проблемы социально-научной экспертизы в России отражаются в этой ситуации как в капле воды.

Григорий Голосов

https://republic.ru/posts/86835?code=49928307dbe97735cd48c8a1a4d7f242