Дина Рубина: «В России идеология есть даже у домашних тапочек»

Известный писатель Дина Рубина — автор более десятка романов и нескольких сотен рассказов и повестей. Книги Рубиной переведены на восемнадцать языков, по нескольким из них поставлены фильмы. Недавно в печать вышла новая книга Рубиной «Бабий ветер». В эти дни писательница встречается с читателями и проводит творческие вечера в Екатеринбурге и Челябинске. Мы поговорили с Диной Рубиной о ее взглядах на мастерство писателя, на творчество вообще, о самоцензуре и страхах литераторов. 

— Дина Ильинична, в Екатеринбурге и Челябинске, а также и в других городах вы проводите встречи с читателями. О чем вы обычно говорите своей публике на таких вечерах? 

 — Вы знаете, встреча писателя с читателем — это особый жанр, академический. Например, в Германии это даже имеет название, называется «Чтение»: человек 200-300, в зависимости от известности писателя, приходят, чинно рассаживаются. Приходит писатель, садится, как «отец русской демократии», надувает щеки и немножко читает. Поскольку писатели как правило читать не умеют, то они читают несколько абзацев или, если хотят совсем утомить слушателя, то главу, после чего читает главу актер или актриса. Тогда это уже, конечно, ярко. Читатели слушают, а потом подходят и подписывают книги. 

У меня нечто совершенно другое. У меня это концерт, эстрадное представление в двух отделениях. Я читаю, я представляю, я разве что не глотаю шпаги. Очень долгое время, да и сейчас тоже, это был кусок хлеба для меня, для семьи, потому что я прирожденная актриса. И я едва ли не единственный писатель, который начитывает свои книги так, как это хочет услышать читатель. Именно поэтому в последние годы я начитываю все свои книги. Я начитала весь роман «Русская канарейка», «Белая голубка Кордовы», и «На Верхней Масловке». Когда я выступаю, я не совсем писатель, хотя я, конечно, с удовольствием отвечаю на вопросы и даже коллекционирую интересные записки. 

 — Когда писатель создает произведение, он сразу представляет себе, для кого он пишет. Или он это делает больше для себя? 

 — Давайте разделим ваше предложение. Писатель представляет своего читателя, потому что он его в общем знает. Особенно я, я его вижу, смотрю ему в глаза, получаю огромное количество писем. Я представляю своего читателя, но пишу я не для него. Я пишу книгу. Это дело, которое имеет свое зарождение, свои стадии развития, это некий проект, который я осуществляю. И читателя нет в этой картинке. Он появляется тогда, когда поставлена точка, когда рукопись отправлена в издательство, когда пройдена целая лестница взаимоотношений с редактором, с художником и так далее. И вот когда я еду на презентацию книги, тогда я понимаю, для кого я писала. Для каждой книги это оказывается чуть-чуть другой человек. 

 — Ваш роман «Синдикат». Сами вы его характеризуете как роман-комикс. Почему вы решили обратиться к такому жанру, который высоким литературоведением не принимается, считается «низким» жанром, масс-культом? 

 — Скажу вам откровенно, на высокое литературоведение мне глубоко плевать. Роман-комикс. Комикс здесь не в буквальном смысле, это не рисованные картинки. Это литературный жанр, в общем-то изобретенный мной. Здесь имеются в виду картинки, следующие одна за другой. Этот роман технически построен (и это очень сложно было сделать) по принципу комикса. Так же, как в последнем романе «Бабий ветер», несмотря на простоту изложения, на элементарную форму писем, было очень трудно найти адекватный язык этой истории, язык героини, событий, темы. Так же и «Синдикат» был для меня очень серьезным скачком, ступенью в творчестве. 

 — По вашим книгам ставят театральные постановки, снимают фильмы. Но, насколько я понимаю, ни одна из постановок вам не нравится? 

 — Если говорить о театре, то я не видела все постановки. Время от времени я узнаю, что где-то что-то поставлено. Наверное, считается, что автору, живущему за границей (Дина Рубина с семьей живет в Израиле — прим. ред.), не обязательно сообщать, что некий театр хочет поставить спектакль по произведению. Может быть, они путают заграницу с загробным царством, куда уже незачем обращаться. Театр – это очень условный жанр. Вот идет сцена, диалог героя, не обремененный ничем, ни пейзажами, ни всем тем, что нагружает психику и восприятие моих героев, потому что через них проходит все: эмоциональная жизнь, борьба. Мои книги – не совсем театральные вещи. В кино можно было бы что-то изобразить. Если делать сериал... но как-то так получилось, что не удовлетворена я сериалом по книге «На солнечной стороне улицы». 

Понимаете, это не у автора надо спрашивать. Автор – это существо глубоко уязвимое. Я обычно шучу, что автора текста надо убивать до премьеры фильма. Автор — это почва, из которой произросли герои, замыслы, огромный мир романа. И когда автор видит, что этот мир усечен, изменен это особенно больно. Возьмите фильм «Синдром Петрушки». Если бы мне надо было, чтобы герои двигались в декорациях Санкт-Петербурга, я бы это сделала, но я решила, что их надо поместить в такие «кукольные» города, как Прага, Львов. Нет у вас денег ехать в Прагу или во Львов — не делайте фильм. Как говорила моя бабушка, если нет денег, то социализм не строят. 

 — В своей автобиографии на официальном сайте вы пишете, что ваш муж и ваша дочь очень религиозны. Вы же как художник выскальзываете «из любых пут». Вы верующий человек? 

 — Неверующих людей не бывает. Вера присуща человеку, он все равно Божье дитя. Человек в острые моменты жизни обязательно обращается. Особенно когда плохо. Когда хорошо, человек забывает о высших силах. Отношения с высшими силами — это интимная область каждого человека. 

 — Просто сейчас, на мой взгляд, религия в российском обществе в чем-то подменяет собой идеологию. Возьмите скандалы последнего времени: запрет оперы «Тангейзер» из-за оскорбления чувств верующих, конфликт вокруг фильма Алексея Учителя «Матильда» опять же из-за оскорбленных верующих. Как вы можете это оценить с точки зрения писателя?

 — Я смотрю на это с позиций художника, который, по моему глубокому убеждению, никому ничего не должен. Он не должен ни религии, ни обществу, ни своему читателю. Художник — своего рода гейзер, который в те моменты, когда некие подземные силы подступают к его воображению, создает свой мир.

Понимаете, России всегда было присуще стремление поставить писателя на некий пьедестал: «Поэт в России больше, чем поэт», «Куда ты мчишься, Русь? Дай ответ…Не дает ответа…» Она никогда не дает ответа, ни Русь, ни Германия, ни Франция — не дают ответа. Это в известной степени стихийные силы, потому что народ — это всегда образование в принципе безнравственное. Там нет места нравственности. Какие-то другие силы им движут. Это клановые отношения, это государственные отношения. 

Вы говорите, что религия сейчас заменяет идеологию. Нет, с идеологией в России сейчас все в порядке, идеология крепнет, становится вполне имперской. Это можно обнаружить, поговорив с любым россиянином, ориентированным на государственную стезю. Есть и другие, придерживающиеся иной идеологии. В России идеология есть даже у домашних тапочек: один смотрит налево, другой направо. От этого никуда не денешься. 

 

Религия — это тяга к имперским корням. Государство, православие, народность — это формула, которой очень многие жаждут. Тем более что Россия долгие годы после падения Союза находилась в разрухе и ничтожестве. И сейчас это многим приятно. У россиян сейчас очень сильное желание опять в чем-то диктовать миру, встать на некую имперскую ступень. Это, по-видимому, процесс, который должен происходить. Другое дело, что будет после этого. Но об этом лучше скажет какой-нибудь политолог. 

— Тогда давайте поговорим о месте литератора во всех этих процессах. Сейчас общество очень разделено в идеологическом плане. Вы правильно сказали: есть и левые, и правые.  Должен ли писатель открыто принимать чью-либо сторону? Например, Захар Прилепин, прекрасный писатель, едет на Донбасс, становится заместителем командира батальона в ДНР. Он говорит о том, что многие наши классики принимали участие в войнах, но, на мой взгляд, это немножко другое. Так может ли писатель не быть над конфликтом, а погружаться в него? 

— Вы знаете, это зависит от темперамента. Моя бабушка всегда говорила: не ищи себе сраку на драку. Есть писатели, которые ищут какого-то допинга для своего творчества. Жюль Верн всю жизнь сидел в своем кабинете и написал невероятное количество захватывающих произведений. А кто-то и воевал, и совершал путешествия, а потом писал рассказы о любви. Это зависит от градуса восприятия мира каждого отдельного человека. Не забывайте, что писатель — прежде всего человек. Как правило, довольно слабый человек. Он может воевать, ехать в Донецк, переплывать Одр, но он все равно человек с очень неустойчивой эмоциональной системой, иначе он бы не был писателем. Мой муж оформлял спектакли в Театре на Таганке во времена [Юрия] Любимова. И он рассказывал, что когда Любимов работал над спектаклем, ему непременно нужен был какой-то скандал политический. Такое впечатление, что он даже выращивал эти скандалы. Он не мог спокойно работать, заниматься искусством без этого. И есть другая формация художников, которые для того, чтобы спокойно работать, создавать, должны зарыться в своем кабинете. Таким был Набоков, например. Говорить, что лучше, что хуже, мне кажется, абсолютно бесплодно и непродуктивно. 

 — Возвращаясь к вопросу о различных социальных группах, которые легко оскорбляются. Здесь возникает тема самоцензуры. Должен ли автор сдерживать себя или это вредно для него? 

— Михаил Зощенко говорил: страх писателя грозит потерей квалификации. У меня, например, есть цензура. Всю жизнь я не совсем была вольна в каких-то откровенных сценах. Вы будете смеяться, но тут ни при чем ни общество, ни читатели. Я выросла в очень сдержанной семье, мои родители были сдержанными людьми. И я элементарно стеснялась. Я была большая девочка: мне было 40 лет, 50, 55, но я сдерживалась. Сейчас, когда мне не нужно было сдерживаться, я написала «Бабий ветер». Очень откровенную вещь. Я как бы проверяла себя, насколько откровенна я могу быть в разговоре с читателем. Я не знаю, хорошо это или плохо. 

Когда идет работа над произведением, писатель должен писать, не думая ни о чем, не имея никого за плечами, кроме своего строгого ангела-хранителя по литературной части. А вот когда произведение закончено, он должен посмотреть, что мешает этому произведению: не слишком ли он пережал тот или иной момент. Мы говорим исключительно о нуждах искусства. 

— То есть вы не боитесь разочаровать или отпугнуть своего читателя чем-то, что не соответствует его мировосприятию? 

— Я уже не суечусь. Возможно, когда-то в возрасте 15-ти лет, когда я начала печататься, мне ужасно хотелось, чтобы я понравилась. А теперь я — старый-молодой писатель, я занимаюсь этим делом 45 лет, у меня все есть, можно расслабиться. Понравлюсь я или не понравлюсь, это не так важно. Я понимаю, что талант писателя не бесконечен, но я воспринимаю это спокойно, потому что у меня очень большое «приданое». Сейчас я задумала большой роман на материале российской жизни, деревни. Даст мне Господь сил написать это, слава Богу. Не даст, что ж, значит надо писать что-то другое. 

— Сейчас много различных законов так или иначе ограничивающих, так скажем, процесс творчества. Например, в рамках закона о защите детей от вредной информации, литература маркируется по возрасту. Необходима ли такая маркировка? Нужно ли детей вообще защищать и ограничивать подобным образом? 

 — Детей защищать, безусловно, надо. Детей надо оберегать, но не от литературы. Дело в том, что ребенок, человек 16 лет, он не будет читать Генри Миллера, у которого действительно очень откровенная литература, он не продерется через него, это сложная литература. А вот когда ему исполнится лет 20-22, то он уже будет его читать, и так зная все это. 

На мои книги все время лепят «18+».  Вот вышла моя последняя книжка. Я специально позаботилась о том, чтобы там не было ни одного слова неформальной лексики. Там откровенные сцены, очень аккуратно изображенные. Мне даже было интересно, что сделает издательство, и в конце концов они все-таки запечатали книгу в целофан и этот мерзкий значок прилепили. Я спросила редактора, почему, что сейчас там такое? Она сказала: вы знаете, Дина, большой тираж, мы боимся, чтобы не было осложнений с этим законом…

По-моему, в старших классах в школах, неплохо было бы прочесть курс о неформальной лексике. О том, что это такое, откуда это взялось, почему это есть у Пушкина, Афанасьева, Баркова; почему это входит в литературное достояние народа; как употреблять эту лексику в речи, чтобы она была яркой, эмоциональной и абсолютно на своем месте. Не надо делать вид, что мы старые девы, которые никогда не слыхали слова «жопа». Мы все знаем эти слова.

Я обычно читателям привожу пример. Писатель — человек, который создает образ. Я могу создавать образ учительницы младших классов, которая оставляет после уроков Вовочку. Она говорит: «Вовочка, ты совершенно разболтался в последнее время, не делаешь уроки, поэтому я отправляю записку маме или папе, пусть они явятся, мы поговорим». Именно так учитель будет говорить с учеником. Теперь представьте экскаваторщика, который пришел домой, наломавшись за смену. Его жена не приготовила ужин, не прибралась, она весь день валялась и смотрела сериал. Мне нужно придумать его монолог. 

ПОЛНОСТЬЮ - https://www.znak

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-винция

Архив материалов