Две России, две ненависти

 

 


Фото: РИА Новости/ Александр Кряжев

С Валентином Распутиным пришел проститься лично президент Путин. Это выглядело воплощенным оксюмороном, учитывая, что последнее земное прощание подразумевает искренность. Певца и защитника Байкала и Ангары провожал тот, кто за 16 лет президентства и премьерства сделал для их погибели не столь уж мало.

Либо Путин неискренен был прежде. Когда побуквенно воспроизводил сюжет «Прощания с Матёрой» чуть выше по распутинской реке. Когда санкционировал главный инвестпроект России последних 10 лет (его итоги см. в «Отпевании Ангары» в 23-м и 25-м номерах «Новой газеты»). Когда, будучи главой наблюдательного совета Внешэкономбанка, одобрил кредит ВЭБа на воздвижение кипрскими офшорами Богучанских ГЭС и алюминиевого завода. Когда дал команду на запуск первых гидроагрегатов БоГЭС, не прошедшей госэкспертизы. Когда подписывал постановление, разрешившее возобновить слив ядовитых отходов Байкальскому ЦБК и продлившее на 4 года его смердящую агонию, обессмыслив начатую к тому времени процедуру банкротства и договоренности о перепрофилировании. Когда мотивировал это решение, заявив, что Иркутск сбрасывает больше стоков, чем Байкальск (Иркутск, однако, стоит на Ангаре, вытекающей, вопреки Путину, из Байкала). Когда на конференции «Единой России» в Череповце заявил, что БЦБК остановить нельзя, поскольку в его продукции нуждается российский ВПК, в частности, производство ракет (в реальности вся основная продукция БЦБК шла тогда в Китай, в России у комбината готовы были брать лишь оберточную бумагу).

БЦБК стал камнем преткновения между государством и обществом с хрущевских годов. Собственно, советское гражданское общество, общественное мнение во многом и формировались из мнений тех, кого прежде не спрашивали, именно в противостоянии БЦБК и планам поворота северных и сибирских рек, и в этой борьбе Распутин шел в первом ряду; вклад Путина в укрепление этого гражданского общества известен.

Не сказать, что персонаж хоронит писателя, нет у него такого фигуранта, но вполне мог быть. Как и у любимого Распутиным Достоевского. Запечатленные ими психологические черты — вот они, во множестве. Да и по одному статусу Путин олицетворяет те силы, что не давали жить, от которых страдали до смерти, до нечеловеческих мук герои Распутина.

Для чего он, собирательный образ, пришел? Ведь это не непонимание, не лицемерие. Если боль за Ангару Путину не близка, тогда, может, дело в том, что поздний Распутин славил Сталина и чихвостил евреев? Ну так Путин не замечен ни в реабилитации сталинизма, ни в антисемитизме. Помимо человеческих чувств тут и знак, и тайна. Путин не был на похоронах ни Астафьева, ни Аксенова, что понятно. Но глубинные книги Распутина не менее антисоветские и антитоталитарные.

Каким был Распутин в последние, трагические для него годы, много точных слов сказал Дмитрий Быков. О том, «как ложная, человеконенавистническая идея сгубила первоклассный талант». «Художник должен думать и понимать, а не приговаривать или клеймить; его дело — добавлять в атмосферу кислорода и света», — написал Быков. С его даром — легким, воздушным, пушкинским — он, вероятно, действительно так думает; однако художник ничего не должен, за светом — к электрикам. Помню, как одновременно встали на дыбы Виктор Астафьев и его Мария Семеновна, когда позвонила коллега, бравшая накануне интервью, и, посетовав на «печальный тон», потребовала «просвета», «надежды для читателей». Астафьеву ведь тоже, как любимому им Распутину, пеняли, что озлобился, тоже делили на периоды, не принимая последние его романы и рассказы.

Читайте также:

Дмитрий БЫКОВ: Жертва. Уроки Распутина

Каких «просветов» ждали от них? И с чего это мы должны отказывать им в праве на ненависть?

Или мы боимся ненависти, самого чувства? Похоже. «Атмосферу ненависти» нынче винят и во всяком происшествии с «пятой колонной», и в самом бытовании этого термина, и в убийстве Немцова (точно нет у каждого злодеяния конкретных ФИО). Что в ненависти необычного или незнакомого? Что нам неизвестно о терзающих нас страстях, об инстинкте саморазрушения? Нам нужны враги и ненависть, без этого, без контраста, не будет жизни: любви, Моцарта, битлов. На нашей почве люди с принципами — это всегда война (зато в мирное время такие люди не предают). Когда было иначе? И потом: ничья ненависть, никакой теракт не сравнится с тем, что с нами делает незаметный фон нашей жизни.

В конце концов, у нас и боги разные. Видимо, они — наша проекция. Чьи-то — постоянно мстят. «Совершу мщение, и не пощажу никого». Кто-то находит у Христа проповедь любви, а кто-то — призыв не любить мира и всего, что в мире. Чуждость ему и перенос всех своих чаяний на небеса есть краеугольный камень для многих, и ненависть к миру — императив христианства; и конец света христианину должно призывать, а не бояться его. «Бо Господи явися нам». Призыву уже тысячи лет, но вот с чего-то тем, кто против войны, надо сегодня вдруг возлюбить тех, кто за войну. И наоборот. А крупнейшим русским писателям не должно было ненавидеть.

А что Распутин должен был испытывать? Вот как раз появление Путина в храме на прощании с великим писателем оттенило разницу — и в генезисе, и в следствиях — их ненавистей и злоб. В этом нужно разбираться, откуда они и зачем, это и наши неврозы.

Проза Распутина советских лет для меня вот что. На днях водил своего ребенка на УЗИ сердца. Уложили на простынку, намазали грудь чем-то… Пока доктора тихо переговаривались на своем птичьем языке, сидел, пялился в монитор. Там вдруг родился космос. Сначала черно-белый, потом врубили цвет. Протуберанцы, плазма, взрывы сверхновых, драмы какие-то, бури; всё фантастически дышало и жило. Обычное сердечко, протокол эхокардиографии, и — бездна, как выясняется, целая вселенная. Внутри твоего ребенка.

Помимо прочего, в лучших вещах Распутина — я о своем прочтении — идея человека по ходу действия очищается от всех наслоений и искажений, от липучей грязи. Мир, пестр и многообразен, вскоре обнаруживается еще деревянным, зелено-синим, с подробно вылепленными облаками — иконой без оклада. А человек — нагим и изначальным, Распутин позволяет ему быть собой, ничего сверх. Так — у многих, но у него — ярче, выпуклее, чем у многих; и пусть это не близко, даже враждебно тебе, это важно — ни на секунду не сомневаешься, это как вкус земли с кровью. Он неприятен, как и ситуации, в которых его ощущаешь. Но это главный вкус, доисторический и досмысловой, и он честный и настоящий. Вас приглашают разжечь из проклятых денег костры (я не только о «Деньгах для Марии»), в иные пространства, вне нашей истории — той, что началась 40 или 400 млн лет назад, — не знаю, от чего считать, от появления предков человека или от начала формирования нефтяных бассейнов. Но вне, конечно, не выйти, не дезертировать, и маются люди-тени (я не только о «Живи и помни»), «утопленники», и никому уже ничего не жалко, и никто никому не нужен. Землепашцы без земли и без плугов, мастеровые без промышленных печей, воры без денег… Люди как часть природных ландшафтов, смежные с землей субстанции, перетекающие друг в друга, ветхозаветные, с проливающимся на них тихим светом. В ком 80% Ангары. А сама Ангара точно на снимке из космоса — сонная артерия с ответвлениями. Твоя. Нет, даже не так. Твоего ребенка.

И Распутин стоял за свой народ, за воздух, дрожащий в просветах между ангарскими соснами, за землянику у их корней, за изначальные ценности и против беспощадной цивилизации — такой, какой она сюда пришла. И к чему же он должен был прийти, к какому всепрощению, когда выяснилось, что его рай (Матёра) ушел под воду, чтобы обратиться в ток и далее в алюминиевые чушки для братьев Черных, скупивших на корню сибирские алюминиевые заводы, включая Братский? Распутин должен был питать братскую любовь к Дерипаске, к которому потом отошли эти комбинаты и каскад ангарских ГЭС?

Быков, конечно, прав: и писал Распутин о жертвах, и сам он жертва. Бабка Дарья, отмывающая добела и белящая избу перед тем, как ее сожгут, а потом затопят ради киловатт-часов, — жертва. Всем бы по крупице ее верности и стоицизма — жили бы как в Царстве небесном. И Распутин, конечно, жертва: непримиримо носить в своем сердце Ангару, Енисей, Байкал, сердечки больных детишек, переплавленных в металл, конвертированных в офшорные счета, и никогда их не забывать, и сходить с ума от этой боли, ударяясь во все тяжкие; Бог судья…

А дурацкий ярлык «деревенская проза» наклейте еще на Толстого с Достоевским, на Тургенева, Бунина, Замятина. На прозаические вещи Есенина и Пастернака. На Руссо, конечно, Торо. Как «деревенщик» Распутин, они тоже сомневались в поступательном развитии человечества на основе познания, рационализма, прогресса. И вообще: это веру романтиков и либералов надо обосновывать, скепсис же консерваторов в доказательствах не нуждается; сохранение, охранение — основание жизни. А у нас всю дорогу права активистов, прогрессистов, переустроителей выше прав косного портяночного болота, жуков навозных («Да она вся назьмом провоняла, Матёра ваша!»), тех, кто выступает за сохранность того, что имеем. Ну и получили: среду обитания, в которой не жить — болеть и умирать сподручнее, и новую общность, от которой бежать бы куда, не оглядываясь.

Антиглобализм Распутина, его дань фундаменталистским движениям, включая откровенно ущербные, — это реакция на агрессию. Просто жить, любить, помнить — не обороняясь — не получалось. А любить того, кто тебе бесконечно досаждает, не получится и у святого. Откуда его поздняя общественная позиция — понятно, все им описано, он успел до конца 80-х. Его злость была самоценной, она выводила его Россию на свет, доказывала, что она, мхом и плесенью поросшая, еще жива. Не назову его ненависть ни справедливой, ни оправданной хотя бы потому, что ни ненависть, ни любовь в дополнениях и определениях не нуждаются, но Распутин имел право на свои заблуждения. У больших художников и заблуждения им под стать, они ценны человечеству тем, что показывают, откуда это берется, и Распутин анамнез издал. Читайте.

В неэтом мире свой счет. Одно точно — просто потому что иначе не может быть — за аллилуйю Сталину там взыскивают строже, чем здесь. 18 марта красноярские депутаты, в большинстве бизнесмены и подопечные Анатолия Быкова, бывшего владельца алюминиевой империи и теневого мэра, — выступили за установку в городе бюста Сталину. Вот что это? Космическая помойка в головах? Но ведь что-то еще есть, что настигло и Распутина. Эти депутаты думают о Сталине как об Емельяне Пугачеве. Что он сделает «контрольку» ломом в череп не тебе, а — губернаторам и министрам. Это последняя, сильнее жизни и смерти, надежда. Не Сталин дорог этим людям, им нужна справедливость, нужно как ее гарант государство.

Распутин с его сталинизмом, с вступлением в ряды тех, кто мучил его героев, топил Матёру, — не идиот и не мазохист. Тут другое: те самые тайны психики, в которые он, как и его любимый Достоевский, погружались. Что бесследно не проходит. В том раннем, младенческом мире, до которого талант позволял докапывать Распутину, в той древней ночи, дохристианской, когда жили еще на плоской земле, без причинно-следственных связей, вне логики, законов возмездия и воздаяния, легко складываются неверные условные связи между явлениями. Там звезды зажигают потому, что люди хорошо потрудились днем, а рассвет наступает благодаря призывному гомону птиц. Отсюда неверные рефлексы, слюна собаки Павлова не на еду, а на лампочку. Искаженные знания о мире награждают в последующем неврозами. Тяжелыми недугами. И большие людские общности — хоть страны, хоть все человечество — подобны одному человеку.

И здесь то самое, что роднит две ненависти, две злобы — Распутина и Путина. Неуемные попытки воспроизводить травмирующую ситуацию, пока не переломишь ее или она не убьет тебя. Тот самый национальный танец с граблями, наша постоянная обращенность в прошлое, к раздражителю, к источнику животных страхов, наши попытки, проиграв, продолжать настаивать на своем. Это невылеченная психотравма, когда чуть не утонувший в младенчестве будет упорно ездить на море и лезть в воду. А страна — строить заново тиранию.

Применил бы/применит Путин ядерные силы? Это неверный вопрос, потому что нет давно красной черты. В сердце уже бахнул водородный взрыв. Глава России полагает, что ее загнали в угол, а значит, позволено всё.

Говорить ныне о России уже нельзя без упоминания ницшевского ресентимента — уязвленного сердца, угнетенной гордыни, неадекватного восприятия мира и бессмертной злобы. Человек, отравленный ресентиментом, выстраивает свою картину мироздания, которая и спасает его от неврозов (как Распутина спасало от боли его индивидуальное блуждание по тупикам). Да что там, это счастье: полное, бескомпромиссное отчаяние и озлобление открывают все возможности, освобождают от всех пут, всё человеческое становится круглым нулем. В таком мире все всех ненавидят.

Распутин мог написать об этом, он наверняка слышал эту громкую историю: его родственник был вхож в ту компанию, да и вообще весь Иркутск на рубеже 70—80-х был в курсе. Итак, лето, воскресенье, пиво после футбола, компания центровых парней, базирующаяся в общаге иркутского иняза. Мажоры, но и спортсмены — легкоатлеты, лучшие в городе каратист и шестовик. В тот момент, когда все произошло, их было пятеро. Я слышал эту историю от двух человек, в том числе от главного действующего лица. Расскажу кульминацию (завязка, само собой, — в фемине: парни рванули разбираться за нее и за друга в чужой район и, всех побив, удалялись).

Уходили быстрым шагом по дну котловины. Это карьеры на окраине города у моря, заполняемые ангарской водой, когда плотина спускает воду, — летом они прогреваются, и там в выходные полно лежащего народу. Краем глаза заметили: три компании поднялись. Район бандитский, и центровых похоронят здесь без сожалений. В руках ничего, увидели весло, сломали, с двумя обломками и отступали. И вот за спиной, справа, слева нарастает гул. Оборачиваются. На них со всей мочи несется с полсотни человек. С «розочками», колами, цепями. Загоняют. И тогда один из пятерых поднял две каменюки и тоже побежал. И он не просто побежал навстречу врагам, а так быстро, как только мог. Когда бросал первый камень под ноги несущейся кодле, подумал еще: «А если отрикошетит? А, будь, что будет». Переложил второй камень в правую и уже нацелил его в голову ближнему, когда остановились — метрах в трех друг от друга. Все поняли, что он кинет, на лице, в глазах читалось. И преследователи первые вступили в разговор (соответственно проиграли): «А вы чего, вы начали…» Разошлись в итоге. За одним только из пятерки кто-то из урлы бежал с ножиком два километра; вернулся в общагу еле живой, не в себе. В 90-е он спился. Еще один из той пятерки стал главным иркутским бизнесменом, «центровым»; убили, когда задумался о губернаторстве. А у того, кто понесся с каменюками навстречу опешившим врагам, все в жизни получалось, как намечал. И в спорте, и в бизнесе; стал миллиардером. Мне он сказал: «Я всегда по самому краю иду, блефую до последнего, в этом я чемпион. Но это получается, когда ты готов бросить камень в голову».

Дрогнет Путин или нет — не вопрос. Он сделан той же улицей. И вовсе не хочу сказать, что боль Распутина, выстуженная до ненависти, — великое чувство и искреннее, а у Путина блеф один и мелкий прагматизм. Нет, это не так, это же видно. Да и неумно меряться катастрофой в сердце.

Автор: Алексей Тарасов

 

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/columns/67734.html

 

20 Марта 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-винция

Архив материалов