Современные принципы проектирования города

 

Разумеется, нелегко провести грань, которая отделяла бы актуальную ситуацию от её предыстории; проектная деятельность, направленная на город, не является здесь исключением. Здесь дело обстоит даже сложнее, потому что, как мы старались показать, едва ли не в течение пяти тысячелетий мы сталкиваемся с наследуемыми видами работы с городом-объектом: комплексное проектирование, комплексное градорегулирование, градостроительное искусство. И всё же эту грань можно провести достаточно корректно по двум связанным между собой основаниям Одно из них — то, что в послевоенный период градостроительная деятельность, развивавшаяся длительное время как сугубо эмпирическая (включая накапливаемое и наследуемое знание) приобретает особую рефлексивную надстройку в виде попыток комплексного рассмотрения и города как её объекта и самой деятельности как таковой. Второе — то, что именно в этот период те линии развития проектирования города, что были рассмотренынами по отдельности для различных ареалов мира, начинаю все сильнее взаимодействовать, оказывая многостороннее влияние, друг на друга. Поскольку было бы преждевременно считать оба эти процесса завершёнными[56], речь идёт о ситуации, трактуемом нами как актуальная. Тонкие членения на периоды необходимы для трёх с лишним десятилетий послевоенного развития в рамках специальных исследований[57], здесь же мы считаем себя вправе ими пренебречь, рассматривая весь этот этап как единое целое.

Мы вкратце охарактеризовали выше ту роль, которую послевоенная реконструкция городов сыграла для развития градостроительного проектирования в СССР. Здесь следует добавить, что советская школа проектирования города оказывает широкое влияние на послевоенную реконструкцию городов в странах образовавшегося социалистического содружества. Эта школа приобретает, таким образом, региональный характер, а так как в ряде стран она испытывает и обратное влияние (в частности, в Чехословакии и Польше), где имелись уже значительные архитектурно-градостроительные традиции, тем активнее готовится её выход на глобальный уровень воздействия. Это воздействие становится все большим, ибо Международный Союз архитекторов и другие международные организации активизируют свою деятельность после войны, ускоряя и облегчая контакт идей.

Несмотря на то, что разрушения в городах Западной Европы не сопоставимы с масштабами разрушений в СССР, необходимость реконструкции в Ковентри, Лондоне, Роттердаме и других городах весьма активизировала градостроительную проблематику и способствовала оживлению концептуального мышления в архитектурной по преимуществу среде. Наряду с дальнейшей популяризацией идей Ле Корбюзье, оказавших наибольшее влияние на формулировки гак называемой Афинской хартии 1948 r.[58], наряду с распространением идей советской градостроительной школы на первое место выдвигается концепция микрорайона английского архитектора Патрика Аберкромби[59].

С сегодняшней перспективы отчетливо видно, насколько идея микрорайона или «соседства» глубоко соответствовала породившей её англосаксонской культуре, насколько она может восприниматься как натуральное следствие процесса разрастания ряда английских городов (в первую очередь Лондона), связанного с поглощением множества «боро» и «вилледжей», социальная организация которых способствовала сохранению их в виде выделенных анклав. Тем не менее как идея микрорайона, так и идея юрода-спутника, функцией которого должно было стать уменьшение нагрузки на инфраструктуру крупнейших городов и приближение жилища к природному окружению, возникнув в Великобритании, стремительно приобретают статус универсальных средств решения градостроительных проблем.

Градостроительство второй половины 50-х годов отмечено всеобщим распространением доктрин микрорайона и города-спутника. Поскольку на это же время приходится пересмотр задач архитектурно-градостроительной деятельности в СССР под углом одновременно критического неприятия работ предшествовавшего периода, а также известного возврата к идеям 20-х годов и освоения прогрессивного зарубежного опыта, то наблюдается взаимовлияние всех концептуальных схем. Суммарный результат принимает индивидуальные формы в различных социально-экономических системах.

Оба сюжета — микрорайон и город-спутник — особенно любопытны нам в связи с тем, что пусть в элементарной и даже наивной форме линия схождения социального иэкологического содержаний в сознании архитектора-градостроителя, начатая в работах Говарда, проступает значительно сильнее, чем когда-либо раньше. В концепции микрорайона впервые базисной точкой отсчета и в фигуральном, и в буквальном смысле (физическое определение максимального радиуса «соседства») становится школа, — во всяком случае, в интерпретации идеи микрорайона советскими специалистами эта трактовка становится альфой и омегой пространственного мышления. Школа, система первичного обслуживания (магазины, почты и т. п.), затем система пешеходных коммуникаций, свободная от транспорта, обеспечение открытых пространств для жителей различных возрастов и, наконец, подключение к системе скоростных коммуникаций — все это оказывается смысловым каркасом новой организации города.

Добавление к связкам (группам) микрорайонов общественно-торговых центров среднего уровня (жилых районов) и общегородского центра, подключение через систему коммуникаций к промышленной зоне, отделенной от жилья зелёным санитарным барьером, завершает схему представления о городе. Идея носит черты структурной модели, ибо она не предопределяет ни этажности, ни расстановки зданий, ни тем более их внешнего облика, но только санитарные разрывы между ними (обеспечение озеленения и инсоляции) и радиус пешеходной доступности от периферийной точки «соседства» до школы или магазина. Идея обладала абсолютной ясностью и простотой, что обеспечило её стремительное распространение.

Комплексное проектирование города и деятельность градорегулирования всегда имели дело с некоторым операциональным членением города: «концы» и«слободы» в старорусских городах, улицы, ориентированные на башни стен (жители улицы несли ответственность за состояние и оборону своего участка) в европейских средневековых городах, кварталы и полицейские участки в капиталистическом городе XIX столетия и г. п. Во всех названных случаях структурирование осуществляется не столько по пространственному основанию, сколько по той или иной связи между обитателями фрагментов города. В концепции микрорайона из расчётной схемы (в зависимости от норм плотности застройки и принятого радиуса пешеходной доступности, норм для школ, магазинов, автостоянок и т. п.) выводится (высчитывается) все остальное. Архитектурно-градостроительная трактовка объекта выходит тем самым непосредственно на слияние с комплексным проектированием, если, разумеется, под городом понимать простую ассоциацию «соседств», микрорайонов, связь между обитателями которых по принципу совместного проживания постулировалась как самоочевидная.

Легко понять, что градостроительное искусство в этом случае в границах объекта (микрорайон, кластер микрорайонов неизбежно сводилось к применению немногочисленных комбинаторных схем (расположение зданий поодиночке и группами, сочетание нескольких этажностей, конфигурация свободных озелененных пространств и их мелкомасштабное заполнение). Необходимой компенсацией монотонности рядовой застройки считается сосредоточение усилий на формировании общественных центров города и жилых районов. Это фактически все то же традиционное оформление визуально воспринимаемых пространств в художественной логике с посильным учетом утилитарно-функциональных требований, сводящихся опять-таки к счислению сообразно фиксированным нормам.

Максимум озелененных пространств, максимально возможное проникновение прямого солнечного света в каждую квартиру, максимальная безопасность подхода к детским учреждениям и максимальная близость учреждений первичного обслуживания к жилищу — к этим четырем требованиям можно (с некоторым огрублением) свести содержание концепции микрорайона, получившей широчайшее распространение в СССР, в европейских странах социалистического содружества и в странах Западной Европы, — в той мере, в какой там осуществлялось массовое жилищное строительство[60].

В США идея микрорайона не получила реального распространения в силу того, что в специфической форме «субурбии» — ковровой застройки пригородов, куда осуществлялся «исход» средних слоев населения в течение 50—70-х годов[61], аналог этой идеи был осуществлен без концептуального выражения. Впрочем, не будет ошибкой сказать, что американская «субурбия»,застроенная плотно односемейными домами сообразно Уровню дохода и социальному статусу жителей, является транвестированной концепцией «города широких просторов» Райта, о которой мы упоминали выше. Концепция города-спутника, тесно связанная с первой (в условиях строительства на новом месте идея микрорайона легче всего подвергалась реализации), породила гораздо больший объем литературы, чем само количество реально построенных объектов[62]. Несмотря на ограниченный объем практики, эта концепция оказала на нынешнее состояние комплексного проектирования города воздействие, которое трудно переоценить. В самом деле, концепция предопределяла формирование города-дортуара, практически свободного от мест приложения труда зa пределами сферы первичного обслуживания), базирующегося на крупном городе. Иными словами, закреплялась идея города как потребителя — чистого воздуха, зелени в первую очередь. Именно поэтому концепция города-спутника впервые столь остро столкнула архитектора-градостроителя с проблемой сохранения этих ресурсов потребления уже не только от промышленных загрязнений (эта тема присутствует в сознании проектировщика со времени Говарда и Гарнье), но и от собственной, в том числе рекреационной, жизнедеятельности. Наконец, эта же концепция вновь — и на новом уровне — возродила проблематику того окружения города, которое находится за его юридической границей: хотя бы уже в виде понимания необходимости предотвращения стихийного срастания «материнского города» иего спутников в единую массу.

И в этом случае идея осталась преимущественно европейской, хотя несколько «спутников» (Вашингтона) было построено в США, где разрастание «субурбии» делало и эту концепцию в целом излишней.

Обе концепции означали, как мы видим, прямое соприкосновение архитектурной трактовки комплексного проектирования города с экологической проблематикой в первую очередь, с социологической (впрочем, уже через форму критики, которую мы рассмотрим во второй главе) — во вторую. Нарушение профессиональной самоизоляции градостроителя приводит к тому, чтоэколог, затем и социолог начинают трактоваться как независимые, а не как подчиненные технические эксперты.

Дальнейшее созревание проблематики комплексного проектирования происходит в развивающихся странах, освободившихся от колониальной зависимости. Индустриализация и урбанизация выдвигаются в 60-е годы на приоритетное место в программах развития стран Африки и Азии, что при отсутствии как специалистов, так и технических средств должно было толкнуть правительства этих стран к активному импорту идей итехнологий. На первой, относительно недолгой стадии этого процесса с очевидностью воспринимаются в первую очередь идеи градостроительного искусства в корбюзианской схеме. Не только в силуих привлекательности, не только в силу того, что как приглушенные, так и местные архитекторы восприняли эти идеи как норму в профессиональной школе, но и, несомненно, потому, чтоновый «язык» пространственных форм резко отличался от «языка», на котором «говорили» о прошлом города, выстроенные колониальными властями. Почти незамедлительно, однако, задачи резко усложнилась тем, что новый город требовал создания как всей своей инфраструктуры, так и всей производственной базы, необходимой для его сооружения и поддержания. Далекие от простоты отношения между «современным» городом и «отсталым» сельским хинтерландом требовали действий на основании более широкого представления о желаемом, необходимом и возможном городе, чем могли быть привнесены эффектными графическими изображениями или объемными моделями[63].

Все это вызвало к жизни нарастающую потребность в комплексномтерриториальном проектировании, включающем развернутую социотехническую часть, тем более что недавняя практика прямого переноса европейских образцов на местную почву вызвала жёсткую критику как изнутри профессионального круга проектировщиков, так и извне. Профессиональное знание архитектора-градостроителя не могло уже обеспечить такого рода комплексную проектную задачу, в связи, с чем на первый план выдвигаются смешанные (их, может быть, следует назвать научно-проектными) подходы к городу как объекту проектирования. Здесь мы касаемся характеристики ситуации, которую во введении обозначили как критическую, не вкладывая в это понятие иного смысла, чем предельное напряжение всех внутренних противоречий в деятельности специалистов, направленной на город как объект проектирования.

В рамках этой главы мы всё ещё не покидаем тон специфической позиции наблюдения, когда мы как бы сохраняем искусственно убеждённость в том, что именно проектирование есть деятельность, призванная решать задачи города. Мы старались показать в историческом очерке, что эта позиция «извне-изнутри» не является авторским произволом, что она сформирована длительной традицией градостроительного проектирования идо последнего времени оставалась устойчивой вопреки опыту, упорно разрушавшему веру в одну «универсальную» концепцию за другой.

Определив актуальную ситуацию как кризисную, мы должны охарактеризовать её в совокупности через анализ всех звеньев уже классической схемы, порожденной теорией деятельности[64], — объект деятельности, субъект, сама деятельность в её процедурах, первичная рефлексия субъекта деятельности относительно всей цепи.

Объект деятельности комплексного проектирования города к концу 60-х годов окончательно теряет прежнюю определённость. Вопросы — что подлежит проектированию, что такое город как объект — спутников, с одной стороны, проблемы урбанистической структуры в развивающихся странах — с другой, проблемы освоения новых обширных территорий востока в СССР (в меньшей, но тоже значительной степени в США — Аляска, в Бразилии — Амазония)[65] — с третьей, наконец, международные программы ЮНЕСКО регионального масштаба — все это предельно затрудняет восприятие города как обособленного от окруженияфизического «тела». «Тело» города оказывается существенным, но подчиненным элементом обширной территориальной системы, вплетается в общую цепь социально-экономических и экологических связей.

Наряду с разрушением пространственной определённости, ограниченности и обособленности объекта проектирования происходит разрушение его определённости в том, что можно условно назвать социально-культурным континуумом. Если бы проектировщик был полностью отчужден от строительной и функциональной реализации проектов (как было с концептуальным проектированием 20-х годов, упоминавшимся выше), он мог бы сохранять проектные иллюзии неприкосновенными. Включаясь же в систему реализации, проектировщик не мог не обнаруживай возникновение «сбоев» на линии реализации проектной доктрин!

И непосредственно, и через знакомство с социально-ориентированной критикой, проектировщик убеждался в том, что микрорайон не становится автоматически «сообществом», что его o6итатели не хотят или не могут вписаться в схему обслуживания казавшуюся столь ясной и убедительной[66]. Проектировщик убеждался в том, что столь же ясная и убедительная схема пространственного зонирования города (жилище, коммуникации производство, обслуживание) вступала в противоречие с функционированием «живого» городского организма, связи между «органами» и «тканями» которого не поддаются простои схематизации[67]. Он убеждался в том, что город-спутник вопреки проектной схеме быстро начинал процесс или преобразования в самостоятельное городское поселение, или физического срастание с «материнским городом»[68]; что обитатели новых микрорайонов выстроенных с полным соблюдением нормативов озеленения, инсоляции,оптимальных радиусов доступности, не признают их преимуществ по сравнению со старыми, центральными частями города при всех недостатках последних[69]; что процессы перемещения населения на территориях, охваченных схемами районной планировки, не всегда совпадают с предполагавшимися согласноэтим схемам[70] и т. д. В целом практика конца 60-х — середины 70-х годов убедительно показала, что «живой» город, живая» агломерация или локальная система расселения упорно «не подчиняются» проектным схемам. На уровне даже первичной рефлексии это не могло не означать, что действительный объект, подлежащий комплексному воздействию, и представления о таком объекте не совпадают и это несовпадение резко превышаетестественную погрешность, свойственную всякому планируемому действию.

Не будет, таким образом, грубым преувеличением сказать,что актуальная ситуация комплексного проектирования, обращенного на город, характеризуется неопределённостью объекта.

Субъект деятельности. Естественно, что в связи с вышеотмеченным теряется определённость и субъекта комплексного проектирования. В течение короткого по отношению к общей исторической традиции работы над городом, но длительного по отношению к современной картине города (ускоренный процесс разрастания городов и урбанизации в целом длится менее века[71]промежутка времени на роль генерального проектировщика города претендовал архитектор. На этот период приходится формирование специализированного направления архитектурной деятельности — градостроительного проектирования, закрепляемого в педагогике[72] и собственной теоретической надстройке[73], утрата определённости объекта нарушает уверенность в достаточности подобной специализации, и начинается быстрый процесс обрастания градостроительного проектирования обслуживающими экспертными группами[74]. Объем и разнородность информации, порождаемой этими экспертными службами, чрезвычайно велики; отработанные процедуры действительной ассимиляции этой информации в ходе проектного процесса отсутствуют.

Более того, в зависимости от погруженности в ту или иную социальную действительность, субъект градостроительного проектирования сталкивается с наличием иных субъектов, осуществляющих деятельность планирования, программирования или проектирования относительно города или системы расселения. В СССР — это деятельность социального и народнохозяйственного планирования[75], организуемая по иным основаниям, чем градостроительное проектирование; в странах Запада — это деятельность политических сил и обособленного по крупным и средним системам экономического планирования[76]. В развивающихся странах — это деятельность социального планирования, как правило, слабо связанная с экономическим планированием[77].

Мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией: архитектор-градостроитель по-прежнему берет на себя ответственность за разработку комплексных проектов развития городов и, шире, урбанизированных территорий. Его право на эту ответственность не оспаривается институционально в рамках системы разделенных по объекту видов деятельности, но в растущей степени оспаривается в сфере научного «клуба» — социологами, экологами, экономгеографами и т. п.[78] Внутри профессионального архитектурного «клуба», в институционализованной форме представленного национальными и международным союзами архитекторов, эта ответственность не оспаривается, но по ряду причин (отрыв градостроителя от проектирования сооружений, обособление его терминологии, вызванное частыми контактами с «внешними» экспертами, от словаря архитектуры) начинает оспариваться принадлежность градостроительного проектирования корпусу архитектуры.

Таким образом, наше утверждение о том, что наряду с объектом и субъект градостроительного проектирования утрачивает прежнюю определённость, получает новое обоснование[79].

Собственно деятельность. Несмотря на утрату определённости объектом и субъектом, как практические потребности нового строительства и реконструкции поселений, так и организационная инерция поддерживают непрерывность осуществления деятельности, именуемой градостроительным проектированием и претендующей на комплексный характер. Разрабатываются, раскуриваются и утверждаются генеральные планы развития городов на среднюю (до 20 лет) и длительную (свыше 20 лет) перспективу. Эти генеральные планы представляют собой сложносоставные документы, объемлющие развитую текстовую и расчётную части технико-экономических обоснованийи графические изображения. Планы застройки фрагментов города и мельчайших его участков должны быть приводимы в соответствие с генеральным планом. Тем не менее, нам практически не известен пример, когда бы реальное развитие города длительное время осуществлялось в полном соответствии такому плану[80].

Если воспользоваться уже отработанной выше схемой членения градостроительной деятельности на линии комплексного проектирования, градорегулирования и градостроительного искусства,то объективный характер трудного периода, переживаемого этой деятельностью, становится очевиден.

В самом деле, в рамках комплексного проектирования, так или иначе осуществляющегося, как мы показали, на протяжении всей истории города, прослеживаются лишь две типические ситуации. Одна из них — это необходимость проектирования в рамках самовоспроизводящего социального организма (включая его экономические, экологические, организационные и прочие основания). Древний Египет, как мы старались показать, является здесь наиболее чистой моделью. Сама по себе надобность проектирования, а не прямого воспроизводства типового образца проистекает в этом случае из специфических особенностей места, габаритов, назначения поселения, ориентации его связей с другими и ландшафтом.

Речь идёт, таким образом, о корректирующем относительно фиксированного прототипа[81] в проектном процессе. Нет нужды специально доказывать, что в социально-экономической системе, ориентированной не на самовоспроизведение, а на развитие в первую очередь, комплекс процедур ситуации первого типа оказывается неадекватен. Представляется, что именно это обстоятельство, а не простое увеличение числа и внутреннее усложнение подсистем города (инженерной, транспортной и т. п.) вызвало резкое затруднение комплексного проектирования города.

Вторая типическая ситуация заключается в организации и ведении комплексного проектирования «на проблему», в рамках решения крупной, сложной, но принципиально обособляемой задачи. Ретроспективный анализ позволяет выявить подобные ситуации в весьма отдаленном прошлом. Так, пример широкомасштабного комплексного проектирования явлен нам в обеспечении создания новой столицы Римской империи — Константинополя (официальной церемонии 330 г. н. э. предшествовала огромная работа по определению военно-стратегического, экономического и социального обеспечения новой столицы)[82]. Аналогичный характер в несколько меньшем масштабе имели комплексные программы создания Петербурга, Одессы. Несмотря на все отличие в содержании конкретных задач, самый характер построения цепи процедур комплексного проектирования не претерпевает существенных изменений при работах, скажем, над сооружением Магнитогорска или Тольятти. Иными словами, на уровне крупномасштабного планирования мы сталкиваемся с городом как важным элементом целостной территориальной системы, но на уровне конкретного проектирования функционально-пространственного «тела» город выступает как обособленный объект, по отношению к которому «большая» система планирования выступает как обеспечивающая.

При ограниченном числе подобных объектов комплексное проектирование и реализация проекта могут осуществляться с минимальными отклонениями от проекта и плана его осуществления. Однако мы наблюдаем, что и в этих случаях происходит стремительное нарастание сложности системы, числа подлежащих учету факторов, что, как мы специально рассмотрим в третьей главе, осложняет применение системной парадигматики в проектировании. И всё же основным препятствием универсализации подобной ситуации выступает, как нам представляется, не усложнение системы учитываемых факторов, а затруднения в «системе систем»— целостном планировании, которое должно включить программы развития всех городских поселений, но не двух-трёх избранных. При совмещении этой сложности с неопределённостью объекта и субъекта градостроительной деятельности становится понятным, что комплексное проектирование ищет опору не в определениях объекта и субъекта в первую очередь, но в системе норм[83]. Нормы же, в свою очередь, идеально соответствуют проектированию того корректирующего типа, которое оптимально для первой, но не для второй ситуации, имеющей дело с уникальной трактовкой каждого объекта-проблемы.

В рамках второй из выделенных нами линий — градорегулирование — именно нормы, их отработка, их корректировка оказываются оптимальным средством осуществления деятельности. Так. эмпирическое определение потребления пресной воды, солнечного света или площади зелёных насаждений на одного жителя, на гектар городской территории или квартиру оказывается устойчивым опорным основанием для огромной, предметно-дифференцированной работы городских служб как элемента общей системы планирования. Именно здесь город (развивающийся, переструктурирующийся) трактуется прежде всего как самовоспроизводящая система. Именно здесь естественным образом складывается собственная система «малого» корректирующего проектирования (городского дизайна), решительно выходящего, однако, за границы градостроительной деятельности традиционной крупномасштабной трактовки. По отношению к градорегулированию и включённой в него проектной службе нормы выступают в качестве достаточных детерминант. Сами же нормы вырабатываются (в том числе можно говорить и об их проектировании) в системе социально-экономического планирования, определяясь целями, ресурсами и приоритетами общественного развития. Причем в каждой из общественных систем вырабатываются различным образом[84].

Из сказанного выше становится понятным, что ситуация третьей из очерченных нами линий проектной трактовки города наиболее двузначна. Градостроительное искусство выталкивается из сферы комплексного проектирования, ибо ого средства с очевидностью неприменимы к работе на уровне систем расселения, агломераций или конурбаций. На локальном же уровне градостроительное искусство, втягиваясь в систему градорегулирования, утрачивает роль уникального или даже основного средства решения задач[85] и приравнивается к «дизайну среды[86] или дажепоглощается последним, как это происходит в центрах городов развитых стран {транспортные средства, оборудование улицы,системы знаков и т. п.). По сути дела следует говорить о дезинтеграции градостроительного искусства, уходящего как вид проектирования в историю на протяжении жизни одного поколения архитекторов. Однако традиции градостроительного искусства во многом и в настоящее время формируют мышление проектировщика[87], пытающегося использовать традиционныесредства деятельности (пространственная композиция в первую очередь) в становлении комплексного проектирования. Не следует, разумеется, трактовать слово «кризис» иначечем обозначение такой стадии развития, когда некоторая деятельность все заметнее готовится к качественной метаморфозе, более того, потенциально готовое раствориться в новой форме комплексного проектирования, градостроительное искусство при вносит в неё отнюдь не только память о славном прошлом. Именно через градостроительное искусство в комплексное проектирование привносится одно из важнейших в нем умений — организовывать пространство различной масштабности (об этом мы подробно будем говорить в четвертой главе книги).

Мы столь твердо обозначаем кризисную ситуацию проектирования города, поскольку речь идёт отнюдь не о субъективной авторской позиции, но о совокупном результате той мыслительной работы, осуществленной «изнутри» деятельности, которую мы обозначили выше как первичную рефлексию. Начиная с середины 60-х годов можно отчетливо зафиксировать изменение тональности текстов и выступлений по теме «Город и градостроительное проектирование», что проступает как в монографиях и периодике, так и в документах очередных конгрессов Международного Союза архитекторов[88]. Начиная с того же времени можно отчетливо зафиксировать изменения словаря публикаций и выступлений, где «среда» (или «городская среда») все заметнее теснит привычное «город», «программа развития» — «генеральный план развития», «хабитт» (или жилой комплекс) «жилище» или «жилая зона».

 

1 Июня 2014
Поделиться:

Комментарии

Начиная с середины 60-х годов критика все заметнее покидает ранее обязывавшие внутрипрофессиональные архитектурные рамки и архитектор-критик все чаще занимает «внешнюю» позицию, т. е.не теряя профессионального владения материалом деятельности, «вживается в образ» пользователя — обитателя поселения. Инерционный организационный рисунок градостроительного проектирования все интенсивнее (во всяком случае, в декларациях) испытывает вторжение представителей экологического и социологического знания, трактуемых как автономные эксперты, представляющие интересы совокупности пользователей. Существенно также отметить, что поток идей в градостроительном проектировании даёт к началу 60-х годов заметный «пик» (проект «Токио-60», созданный группой Кендзо Танге)[89], после чего практически замирает. Это фиксируется выходом монографий по концептуальным предложениям, написанных авторами в ретроспективной позиции[90] или компилирующих множество разнородных предложений[91] .

Представляется, что относительным завершением вкратце охарактеризованной выше критической ситуации является интенсивный выход некоторого числа представителей профессии на позицию методолога[92]: сама проектная деятельность, её принципы и метод, её шаги и процедуры, язык и технические средства, мышление и сознание проектировщика становятся объектом все более тщательного научного анализа.

Этим мы завершаем очерк истории и актуального состояния деятельности комплексного проектирования города, рассмотренной с позиции «изнутри — извне». Как только мы подходим к «точке», где появляется позиция методолога, соотносящего анализируемую деятельность (проектирование) с другими видами деятельности (прежде всего, исследование), мы теряем право, говорить о проектировании города отдельно от обсуждения города как объекта исследования,что составляет тему второй главы.

Зафиксируем несколько принципиальных для дальнейшего движения выводов.

Проектирование города есть обширная область практической деятельности, обладающая непрерывной многовековой традицией, придающей этой деятельности как устойчивость, так и высокую инерционность.

Под деятельностью проектирования города необходимо понимать сложное переплетение как минимум трёх линий: собственно комплексное проектирование, градорегулирование и градостроительное искусство. Эти линии деятельности в разные эпохи и в различныхрегионах вступали в ту или иную взаимосвязь, исполнялись теми или иными субъектами деятельности.

В силу ряда причин на переломе XIX и XX столетий концепции, рождавшиеся в границах градостроительного искусства, выдвинулись на немотивированно высокую позицию, и утеря этой позиции под давлением новых задач и нового знания сопряжена с возникновением своего рода критической ситуации в комплексном проектировании города. Эта критическая ситуация несет в себе потенциально (что уже выявлено через стадию первичной рефлексии) возможность формирования нового типа комплексной проектной деятельности, «снимающего» в себе её предыдущие формы без существенной утраты содержания.

http://www.glazychev.ru/books/soc_ecolog/soc_ecolog_1.htm
Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-екты

Архив материалов