"Эстетизация повседневности: дефиниции, тенденции, перспективы"

 

(к 20-летию выхода в свет «Общества переживания» Герхарда Шульце) с участием преподавателей отделения культурологии факультета философии НИУ ВШЭ и приглашенных исследователей 13 июня 2012 г.

Участники круглого стола: Виталий Куренной, профессор, заведующий отделением культурологии НИУ ВШЭ; Илья Инишев, доцент кафедры наук о культуре отделения культурологии НИУ ВШЭ; Юлия Бедаш, старший преподаватель кафедры наук о культуре НИУ ВШЭ; Михаил Маяцкий, профессор кафедры проектов в сфере культуры отделения культурологии НИУ ВШЭ.

* * *

И.Н. Инишев: Герхард Шульце известен тем, что он разработал весьма важную тему, которую затрагивали и другие теоретики, многие до него и некоторые задолго до него. Проблема, которая мне здесь видится, состоит, в том, что по контрасту с тем значением, какое область переживаний имеет в сегодняшней культуре (наиболее заметно это, естественно, в экономике), реакция на этот масштабный процесс еще достаточно скромная несмотря на усилия автора, о котором мы сегодня говорим. Не в последнюю очередь, на мой взгляд, это связано с историей самих понятий «эстетическое» и «эстетизация» - это термины, которые, как вы заметили, интенсивно используются у Шульце.

Несмотря на то, что книга называется «Общество переживания», идею переживания Шульце многократно и многообразно конкретизирует, используя термин «эстетическое» в его форме прилагательного и в форме существительного, когда говорит о повседневной эстетике. Здесь возникает определенная теоретическая коллизия, потому что Шульце – сторонник той линии в эстетическом дискурсе, которая скорее носит аффирмативный характер.

Соответственно, существует и другая линия – восходящая к Беньямину. Беньямин, как известно, это как раз тот автор, который ввел в оборот этот термин - термин «эстетизация», и ввел его сразу же в негативной форме. Как вы помните, на первых страницах своей программной работы он отождествляет процесс эстетизации с процессом фашизации. Эстетизация – один из ключевых инструментов фашистской политики. Эта линия имела известную, достаточно мощную поддержку со стороны послевоенных теоретиков. В синопсисе я упомянул некоторых из них – это, прежде всего, Ги Дебор с его «Обществом спектакля», где инсценировка, эстетизация и опосредование коммуникации людей с миром и друг с другом образами рассматривается исключительно как процесс негативный, чреватый отчуждением и ведущий к отчуждению, социальному и личному. Ну и это более современные авторы, такие как Фредерик Джеймисон из Соединенных Штатов и немец Вольфганг Хауг, который известен своей довольно старой книгой 1975 года, которая называется «Warenästhetik» т.е. «Товарная эстетика». Я думаю, к этой же линии принадлежат и американские авторы Пейн и Гилмор, известные книгой 1995 года «Экономика впечатлений».

 

Было бы интересно как минимум рассмотреть мотивы двух этих линий, генезис двух этих трактовок эстетизации. И та, и другая линия, очевидно, признают эстетизацию как эмпирически наблюдаемый фактор, но по-разному, противоположным образом этот фактор оценивают.

Если говорить кратко, одна из причин этого водораздела между двумя традициями – это трактовка эстетического. Почему у Шульце возможно это сочетание переживания и эстетики? Это связано с трактовкой эстетического, которая в отличие от позиции Беньямина не ориентирована на идею искусства. У Беньямина эстетизация как раз связана с идеологическими и с политическими функциями современного искусства («Die agitatorische und die propagandistische Funktion der Kunst»). В то время как позиция Шульце, может быть недостаточно артикулированно, но, тем не менее, различимым образом, принадлежит к иной традиции, которая восходит к Баумгартену – к традиции понимания эстетического из оптики восприятия, из греческого aisthesis (чувственное восприятие) как значимого фактора социальной жизни. Здесь возникает отдельная тема – история восприятия: известно, что восприятие не всегда имело одно и то же значение, тот же самый статус в обществе, если, например, сравнить античность и Средневековье с современностью. Тем самым «эстетическое» как его понимает в т.ч. и Шульце, не ориентировано на нормативный статус искусства, не ориентировано на специфически художественное восприятие. Речь идет об «эстетическом» как оно интегрировано в разнообразные повседневные практики.

Один из главных тезисов Шульце, на мой взгляд, состоит в том, что это возрастающее значение эстетического восприятия в широком, нехудожественном смысле, влечет к структурным изменениям в обществе. Эти изменения, по его мнению, не следует понимать исключительно негативно – как увеличение возможностей для регуляции в обществе, в экономической и политической сфере. Для него эстетизация заключает в себе, как он выражается, «взрывное расширение возможностей». Это расширение возможностей, в свою очередь, заключает в себе эмансипативный потенциал. В отличие от негативистской традиции, та традиция, которой придерживается Шульце, рассматривает эстетизацию не как сужение жизненных возможностей индивида, а напротив – оно подразумевает их расширение. Для Беньямина, эстетизация – это блокирование рефлексивной способности субъекта, в чем и заключается основание для возможности манипуляции массами при помощи культовых артефактов. С точки зрения Шульце, напротив, эстетизация сопровождается как раз усилением рефлексивности, для него это параллельные процессы. Чем шире спектр возможностей, которые никак не регламентированы, тем в большей мере решение возлагается на самого субъекта, тем в большей степени он, волей-неволей, становится рефлексивным. Для этого ему необходимы в том числе компетенции, которые позволяют ему занять дистанцию по отношению к каким-то сложившимся обстоятельствам. В этом заключен определенный демократический, если угодно, социально-прогрессистский потенциал. На этом я заканчиваю вступительное слово и далее я попрошу наших спикеров представить свой взгляд на эту тему или какие-то свои тезисы, связанные с «переживанием» и с Шульце.

 

В.А. Куренной: Замечательно, что мы сегодня собрались узким кругом отметить юбилей значимого современного интеллектуального произведения. Та проблематика, о которой мы сегодня говорим, связанная с областью эмоций, историей сентиментальности и темой эстетического, - все это в настоящее время выходит на передний план исследовательских интересов в современных гуманитарных исследованиях. Несомненно, в соответствии с сегодняшними исследовательскими предпочтениями особую роль в этом движении играет тема связи эмоциональности и экономики – напомню, например, о последней работе Вивиан Зелизер, посвященной связи интимной жизни и экономики. То есть тема популярная, она на слуху. В частности, на русский язык очень оперативно транслируются работы американских гуру «экономики впечатлений» - Пейна и Гилмора, две уже перевели. Тема активно оперционализирована разного рода маркетологическими активистами. Но, с другой стороны, существует достаточно мало работ, которые бы каким-то более или менее комплексным, фундаментальным теоретическим образом пытались отнестись к этой проблематике. С тем, чтобы посмотреть на это явление не просто как какие-то частные, может быть даже поверхностные феномены, связанные со стратегиями современной индустрии услуг, рекламой и прочее, а как на некое действительно кардинально новое общественное явление, которое оказывает влияние, как совершенно справедливо Илья Николаевич отметил, на трансформацию всего современного общества. Работа Шульце «Общество переживаний» заполняет этот дефицит рефлексии – речь у него идет, по сути, о фундаментальной переориентации и преобразовании всей модели модерновой рациональности, что лишь частично и фрагментарно находит свое отражение в экономическом поведении. То, о чем говорили философы больше 100 лет назад, сегодня, наконец, становится не только предметом популярных исследований, но и превратилось в социальный факт, определяющий поведение, в том числе, участников рыночных взаимодействий. Напомню, что еще в конце XIX века Вильгельм Дильтей в своей работе «Введение в науки о духе» язвительно заметил, что в жилах того субъекта, который был сконструирован новоевропейской философией, «течет не настоящая кровь, а разжиженный сок разума». Так вот, благодаря популярности названной проблематики сегодня существует широкое понимание того, что современный человек – это, в том числе, если не прежде всего, эмоциональное существо, а не рациональный калькулятор.

Однако здесь я хотел бы сказать несколько слов именно о работе Шульце. То, что я буду говорить – это не только результат моих собственных размышлений. У нас на отделении культурологии я уже несколько лет веду научный семинар, где мы работаем с этой проблематикой в различных аспектах, и, конечно, в том числе с текстом Шульце. Озвучу несколько общих тезисов, а также затем затрону один конкретный сюжет, который представляется мне интересным, актуальным и важным в сегодняшнем нашем контексте.

Мне кажется, что работа Шульце важна, прежде всего, в следующих отношениях. Она важна, во-первых, с точки зрения того, что дает нам представление о многообразии самого современного общества – прежде всего, европейского. Работа Шульце, естественно, попала в контекст очень мощной дискуссии, которая имеет политический подтекст – об этом со своей стороны уже сказал Илья. Но дело не только в вопросе об оценке – позитивной или негативной – феномена эстетизации. Дело в моделях описания и структурирования самого современного общества. Открытым текстом Шульце проговаривает следующую простую вещь: расхожие, наиболее часто операционализируемые концептуализации современного общества, завязанные, так или иначе, на марксистские схемы категоризации, а именно он говорит о концепции Пьера Бурдье, - эти схемы не работают. По крайней мере, как он замечает, это не работает в Германии, где, в особенности, для структурирования этого общества и выстраивания типизированных форм индивидуального и социального поведения поведения особую роль играет образование. Эта работа, таким образом, дает нам немного отрезвляющий взгляд на разнообразие того, что мы из своей провинциальной перспективы называем Европой. Это очень важный момент. Он и нас обязывает в данном случае смотреть непредвзято и внимательно по сторонам, а не использовать какие-то готовые схемы, ссылаясь на индекс цитируемости.

Второй принципиальный момент, как мне кажется, связан с тем, что весь тот пласт мыслительной и концептуальной работы, которую можно назвать новоевропейской философией субъекта, – все это никуда не делось. Слухи о смерти субъекта оказались преувеличенными. И весь тот язык, зачастую очень изощренный язык, который формировался современной философией субъективности и который, правда, интересовал только интеллектуальную элиту - философов и философских психологов, сегодня будет переживать второе издание – популярное, но оттого не менее важное и значительное. Забвение этого языка, кстати говоря, отразилось и на работе Шульце. Все же в его попытках описать основную особенность «общества переживаний» - то, что Шульце называет «внутренней ориентацией», - заметна бедность используемых концептуальных средств и теоретических инструментов, определенный примитивизм описания, где предельным элементом описания и самоописания начинают выступать такие вещи как «счастье», «удовольствие», «красивое», что сообщает всей теории Шульце определенный биологизатроский оттенок. Конечно, такое качество анализа внутреннего мира могло бы вызвать только улыбку у представителя, например, старой дескриптивной психологии. Подобная примитивизация концептуальных аппаратов – распространенное на сегодняшний день явление, вспомним хотя бы пресловутые «индексы счастья», тиражируемые по всему миру. Однако здесь важно видеть теоретическую перспективу, а она такова, что субъект сегодня вновь перемещается в фокус исследовательского внимания, что, соответственно, вновь актуализирует всю современную проблематику субъективности. Хотя, несомненно, новое качество исследовательского тренда, который, разумеется, должен учитывать массовость и ее эффекты. Этот момент я считаю очень важным в философском отношении. Поскольку мы привыкли, что философия субъекта – это что-то, умершее вместе с Гуссерлем. Но оказывается, она не умерла, а в какой-то новой форме очень активно присутствует.

Далее я остановлюсь на проблеме, которую поднял Илья, - это проблема эстетизации и, тем самым, размежевания между позицией Шульце и Беньямином и его последователями. Кстати, любопытный момент, который мы выяснили с Марией, заключается в том, что знаменитый тезис об эстетизации нынешними исследователями Беньямина прослежен-таки до своих истоков. И заимствован у Карла Шмитта - из работы «Политическая романтика» 1919 г., где Шмитт описывает этот процесс всеобщей эстетизации как некоторое условие приватизации всех сфер духовной жизни. Таким образом, происхождение этого тезиса совсем не левое, оно очень даже правое. И этот тезис вписан Беньямином в идею манипулятивности, которая является у него общей с классиками Франкфуртсткой школы. Согласно Беньямину, современный капитализм связан с двумя основными социальными процессами: с одной стороны, возрастающая индивидуализация (субъективация связанная с эстетическим переживанием это и есть нарастающая индивидуализация или, как он выражается, «пролетаризация» человека); с другой стороны, как он говорит, идет «возрастающая организация масс», то есть способность системы манипулировать атомизированными – в том числе за счет эстетической субъективации - индивидами. Эти две тенденции, согласно Беньямину, и образуют условия возможности для фашизации, достигающей своей кульминации в эстетизации войны. Здесь существует сложная игра философско-политических предпосылок, разделяющих позиции Шмитта и Беньямина – ведь «приватизация» для первого – это момент тенденции политической нейтрализации, тогда как для второго – это условие новой организованной и манипулятивной политизации, связанной, если продумать ностальгическую подоплеку мысли Беньямина или Адорно до конца, с разрушением массовым культурным производством капитализма классических иерархий творчества и искусства. Но в целом и та, и другая позиция не выходят, кстати сказать, за пределы эстетической концепции романтического искусства Гегеля, которая, напомню, заключается в том, что в романтический период эстетическое перестает быть связанной формой искусства и возвращается в стихию субъективности. И тем самым теряет свою привязку к какой-то определенной художественной предметности - тому, что можно назвать искусством в классическом смысле слова. Поэтому, конечно, современная философия эстетики продолжает оставаться комментарием к Гегелю. Отвлекаясь, однако, от этой фундаментальной философской подоплеки, я бы хотел с позиции Шульце кратко осветить проблематичность тезиса о манипулятивности – или «обмана масс», выражаясь языком «Диалектики просвещения», - разделяемый всеми без исключения левыми критиками массовой эстетизации. Со своей стороны замечу, что тезис о манипулятивности основывается если не на параноидальной теории заговора, то, по меньшей мере, на очень определенной модели рационально-планомерного управления людьми как некоторым ресурсом с ограниченной и калькулируемой антропологической природой. Возражение Шульце может быть сведено к очень простому аргументу, который я здесь реконструирую, конечно, в лапидарном виде. «Общество переживания» связано с уже упомянутой «внутренней ориентацией», что означает, что целью моего действия являюсь я сам. Однако особенность этой новой цели поведенческого действия заключается в том, что средства для достижения ее определенных состояний плохо просчитываемы (если вообще просчитываемы), требуют весьма сложных процедур интерпретации внутренних состояний, в которой играют роль как внешние (например, критики), так и внутренние инстанции интерпретации. Логика общества переживаний, таким образом, радикально противопоставлена логике Макдоналдса, где кульмирирует как раз идеал строго калькулированной рациональности. Короче говоря, в обществе, где получила свое распространение внутренняя ориентация, манипулировать не получится, поскольку результаты подобной манипуляции не поддаются расчету. Работает это примерно так: вы показываете сюжет про то, как президент играет в бадминтон, думая, что пропагандируете бадминтон, а на выходе не получаете ничего, кроме моря сарказма и пародий. К этому следует добавить и сугубо фактическое соображение, что подобное общество вообще, судя по всему, возможно лишь при определенном уровне рыночного разнообразия, что уже само по себе исключает возможность координируемой манипуляции.

Еще одни важный вопрос – в какой мере концепция «общества переживаний» относится к нам с вами, к современной российской действительности? Мы уже не первый год пытаемся апробировать этот аппарат для анализа окружающей нас действительности, поэтому я хотел бы поделиться здесь нашими выводами: говорить о том, что в России сформировалось общество переживаний, преждевременно. Точнее говоря, существуют группы и социальные сегменты, где можно наблюдать подобную логику поведения, но – и Шульце, кстати, это подчеркивает – как локальное явление подобная ориентация существует в любом обществе. Вопрос же в его масштабах, критической социальной массе. Дело здесь, кстати, не столько в пирамиде Маслоу. Конечно, базовые потребности никто не отменял, но все же критическим положение с их удовлетворением в России я бы не назвал. Но дело в том, что различие внешней и внутренней ориентации пирамидой Маслоу не очень-то фиксируется: сплошь и рядом мы сегодня видим, что самореализация имеет демонстративный, сугубо внешний характер – достаточно посмотреть на формы корпоративных персональных резюме. Так вот, современное российское общество имеет, как я бы его назвал, гибридный характер. Приведу простой пример: почему люди покупают у нас ботинки Dr.Martens? В рамках общества переживаний и при наличии внутренней ориентации человек покупает эти ботинки, чтобы стимулировать некоторое специфическое переживание самого себя - ну, такой вот бродяга по городским джунглям. Нельзя сказать, что в России люди не покупают ботинки, для того чтобы эмоционально стимулировать какой-то подобный аспект своей городской идентичности. Но глядя у нас на человека в таких ботинках заранее сказать этого нельзя. Во-первых, потому что на улицах элементарная грязь и слякоть, поэтому человек может их купить из чисто функциональных соображений – удобная, крепкая обувь. Или – это опять же внешняя ориентация – потому что у него есть потребность идентифицировать себя с определенной субкультурной группой, например, каких-нибудь поклонников Нирваны. То же можно сказать и о других стратегиях потребления – идет ли речь о мобильном телефоне, компьютерном планшете или автомобиле.

Наконец, я обещал комментарий актуального сюжета. И здесь, видимо, нельзя пройти мимо феномена недавних протестных выступлений – прежде всего в Москве. На мой взгляд, если мы хотим понять, что же нового случилось в нашем обществе, что вызывало эти неожиданные по своей пусть и локальной, но крайне эмоционально напряженности события, то стандартный язык политического анализа здесь не будет работать. То есть там были, конечно, и обычные политические силы, мотивы и явления, но не они являются новыми и определяющими в своей новизне. Более релевантно обратить внимание здесь именно на эмоциональную составляющую этих событий – потребность в некотором коллективном переживании, которое не удовлетворяется существующими российскими публичными пространствами и формами коммуникации. И я бы сказал, откликаясь на тезис Беньямином, что здесь не эстетизация стояла на службе политического, но ровно наоборот – политическое обслуживало здесь интенсификацию эмоционально-эстетического. В рамках коллективного события, приправленного политической оппозиционностью, люди получили порцию ярких и сильных переживаний, никак не вписывающихся в определенные рациональные стратегии политического и партийного действия. Сегодня накопился достаточный дискурсивный материал, чтобы его проанализировать – и вы увидите, что смысл этих мероприятий у горожан был связан не с политическими программами, а, прежде всего, с определенным эмоциональным переживанием общности, доверия, искренности, нового контекста встречи со старыми знакомыми и коллегами и проч. Кстати говоря, обращаю ваше внимание, что именно Шульце акцентировано подчеркивает, что внутренняя ориентация, ориентация на самого себя, в обществе переживаний не ведет к прогрессирующей атомизации и солипсизации общества. Дело в том, что коллективные переживания – едва ли не самые интенсивные из доступных человеку. Поэтому люди с внутренней ориентацией не застывают у компьютеров, рассматривая репродукции или фотоотчеты, но предпочитают ходить по музеям, принимать участие в разных коллективных событиях. Потому что определенный тип переживаний мы можем испытать только вместе. В этом отношении можно отметить, что появление множества людей, участвовавших в этом движении, указывает не на формирование какого-то там «нового класса», а как раз на смену ориентации с внешней на внутреннюю, которая происходит помимо догматических рамок социально-групповой и классовой категоризации. К этому же я добавлю моменты заметной театральности, театрализованности, костюмированности, которые заметно отличали эти митинги от стандартной формы митинга, центрированного на трибуне и лозунгах ораторов. То есть в качестве эвристически продуктивного инструмента анализа здесь следует упомянуть также наработанную исследовательскую стратегию под названием «performance studies», фокусирующихся театральности как некоторой заметной особенности современного общества.

Таким образом, сегодня мы уже имеем целый ряд семейно-сходных аналитических языков, которые включают в себя проблематику эстетического, эмоций («Erlebnisgesellschaft»), проблему театрализации и «performance studies» плюс некоторые уже устоявшиеся направления в истории эмоций, которые, действительно, предлагают нам новый тип описания общества, и который, добавлю, сильно отличается от того типа теорий, которые мы называем «постиндустриальными» или - еще более аморфным видом - «постмодернистских теорий». Я не любитель использовать понятие «парадигмы» и прочее, в силу его неуместности в области гуманитарных исследований, но очевидно, что та оптика, которая здесь предлагается, весьма продуктивна в своей новизне. Мне представляется, что уже накопилась критическая масса и работ в целом по этой теме, и ее разработок в российском контексте - с тем, чтобы ее как-то ввести в научный и аналитический оборот – ну, например, хотя бы через журнал «Логос». В общем, это интересно, продуктивно и нетривиально. Так что спасибо Шульце.

 

Маяцкий М.А.: Я задам несколько вопросов и может быть это перерастет в более развернутое замечание. Почему бы не начать с конца, с последнего пассажа? Мне кажется, что здесь термины «левый» и «правый» не очень применимы. Ясно, что оптика «Erlebnisgesellschaft» предложена с консервативной позиции – так ее было бы обозначить точнее, чем «правую». Это классическая консервативная критика, которая видит в эстетизации элемент уже какой-то легковесности, несерьезности. Надо себе представить дисциплинарный шок, который произвела книга Шульце в пейзаже европейской и немецкой социологии, когда стала заниматься такими тогда эфемерными, почти неуловимыми, несерьезными, повторяю, материями. Вместо того, чтобы заниматься чем-то более ощутимым, более материальным, изучать общественные отношения, как и положено социологии, а не вот этими эпифеноменами, тем, что казалось, по крайней мере молодым коллегам-социологам арабесками, какими-то эпифеноменами, цветочками на древе социальности.

Здесь, конечно, нужно представить себе и контекст Германии. Я предлагаю читать упрек Бурдье несколько в ином смысле – что немец Шульце не разрешил себе узнать свою страну или Европу в том портрете, который предложил Бурдье. Естественно, если считать, что каждый из них занимался эмпирическими исследованиями (и это правда: Бурдье тоже занимался эмпирическими исследованиями, а Шульце просто профессор эмпирической социологии) и каждый из них изучал свою страну, то вообще нет никакого сюрприза, что они описывают разные реальности, поскольку послевоенная история у них абсолютно разная. Начать с того, что одна страна выиграла, а другая проиграла в войне, – это уже объясняет многое в этих различиях. Весь сегодняшний мир между Францией и Германией, который для молодежи, может быть, уже вещь привычная, людей чуть постарше не устает изумлять. Эти страны враждовали много веков, и их мир недавен и еще очень хрупок. Так вот, Германия, которая вышла из войны, которая вышла из поражения, из краха, морального краха и материального, вышла не без внешних факторов. Всякого рода экономические программы были нацелены на то, чтобы Германия никогда впредь, по крайней мере в ближайшем будущем, не стала очагом новой войны. Поскольку двух войн было достаточно и установка на создание сытой и гомогенной страны была проведена на всех уровнях. Поэтому поворот, который уже констатирует Шульце в переходах к обществу, которое, как в том анекдоте, уже выспалось и хочет, наконец, покушать, только наоборот: уже покушало и теперь хочет спать спокойно, – то есть которое уже приобрело все товары, которые только можно приобрести и теперь хочет остановиться и задуматься или это пережить.

Агент, с которым сталкивается Шульце – это человек скучающий, человек наевшийся. Человек, который бежит скуки. В этом смысле он уже не может искать лекарство от скуки вовне, поскольку извне уже взято все. Если чего-то не хватает, это может быть взято в следующий n+1‑ый поход в супермаркет. Остается искать смысл всего происходящего или переживания. Находить иные психологические и метафизические измерения в переживании того же самого приобретения, обретения, освоения нового товара, новой вещи, нового аспекта действительности и т. д.

Франция этого не знала, и Франция остается в этом смысле гораздо менее гомогенным обществом и гораздо более гибридным по ряду параметров – живость монархических и аристократических привычек и колониальное прошлое и, отчасти, настоящее – два фактора, уже радикально отличающих ее от Германии. В этом смысле социальное напряжение, которое Бурдье вычитывает в области культуры, в области вкуса и в области эстетики является реальностью во Франции и является тем, что немец запрещает себе видеть. Эти факты и присутствуют, надо сказать, меньше в немецкой действительности.

К вопросу о нынешних социальных движениях – отношение к эстетизации как к чему-то несерьезному или менее серьезному, чем настоящие социальные отношения. Имеет место некоторого рода карнавализация политики, т. е. превращение политики тоже в какую-то не очень серьезную вещь. Имеется виду, что происходящее сегодня на улицах Москвы, но и не только на улицах – в кулуарах, кабинетах, следственных комитетах и проч., и проч., неадекватно описывать в терминах политики, а плодотворнее описать в терминах переживания, какого-то эмоционального наполнения жизни. Это не только способ карнавализации политики, но и способ показать, что это не настоящая политика. Настоящая политика это все-таки думские дебаты или, опять же, колонны, которые маршируют, и мы должны вменить марширующим, что они ничего не переживают. Если они переживают, значит это уже общество переживания и это не так серьезно. Если они маршируют и думают только о своем экономическом и политическом интересе, тогда это настоящая политика. Ясно, что это все не так, что политика не является отдельной сферой, а пронизывает, так или иначе, все общественные отношения и это нормально. Этот тезис левые и правые то сталкивают друг другу, то наоборот перетягивают на себя. Я могу проследить почтенную генеалогию с обеих сторон, поэтому этот тезис не является политически маркированным. Я считаю, что тот факт, что участники – а мы все являемся участниками, я ходивший, ты не ходивший, мы так или иначе во всем этом участвовали – т. е. все мы что-то переживали и эти переживания эстетизировали, театрализировали, фиксировали на разные носители, обменивались ими, не умаляет политического, а от силы видоизменяет политическое, которое, разумеется, меняет свою формулу от одного режима к другому. Причем режима не только политического, а технолого-медийно-политического. Т. е. политика в условиях Интернета иная, в условиях мобильных телефонов иная, в условиях твиттеров – иная и т. д.

 

В.А. Куренной: Позволю себе не согласиться с акцентом на то, что эпифеноменализация переживаний, эстетической жизни – это позиция той перспективы, из которой я здесь говорил и которая обозначена как консервативная. Напротив, приписывание переживаниям, в том числе эстетическим переживаниям, статуса чего-то эфемерного и ненастоящего – это именно левая традиция, и Беньямин и ГиДебор именно за это и критикуют и демократизацию эстетического, и театрализацию современного общества. Напротив, с позиций новоевропейской традиции философии субъекта, начиная с Декарта, - именно внутренняя область сознания и есть максимум реальности. Но именно этот ее статус и развенчивался такими авторами как Маркс («человек есть совокупность общественных отношений») или Фрейд. Из того, что я сказал, не следует никакого преуменьшения значения эмоциональности – все как раз наоборот.

 

Ю.А. Бедаш: Мне тоже хотелось бы сказать об исследовательском потенциале той стратегии, которую выбрал Шульце. Мне кажется, что исследовательскую матрицу, которую он разработал, можно весьма продуктивно использовать в анализе различных социокультурных феноменов и, в частности, для рассмотрения такого распространенного и в то же время мало исследованного феномена как гламур. Особенно, мне кажется, это интересно в случае с Москвой. Интересно именно то, как гламурные образы и образцы поставляются в регионы. Гламур интересен не только для изучения российской массовой культуры, но и в целом - как стиль, в котором выражается одна из доминирующих сегодня форм эстетизации повседневности и который, будучи продуктом западного модерна, стал распространяться по всему миру. Это как раз тот комплекс, как говорит Шульце, «образцов переживаний», которые сегодня мы можем наблюдать во многих сферах (эпизодах) повседневной эстетики.

В работе «Общество переживаний» Герхард Шульце указывает на непосредственную связь между расширением поля возможностей для индивидуального выбора, связанного с демократизацией общества, и эстетизацией жизни. Гламур можно как раз назвать одним из эффектов модернизации, то есть продуктом демократизации и эстетизации повседневности. Об этом, собственно, пишет британский теоретик Стивен Гандл в своей книге «Гламур», перевод которой недавно вышел в России. Он прослеживает генезис гламура как особой системы ценностей и установок, демонстрируя его связь с модерном и буржуазной культурой как культурой образов и масок. Гламур – это эстетика, которая рождается в духе состязательства, борьбы за статус и связана с «театральным поворотом» общества.

Шульце неоднократно подчеркивает, что эстетизация повседневности возможна только тогда, когда внешние обстоятельства предоставляют субъекту альтернативу. В этой книге есть часто используемый пример с потреблением пищи – процесс потребления пищи только тогда является частью эстетики, когда у человека появляется выбор. Поэтому для него выбор это, как ни странно, не столько этическая категория (как, скажем, у экзистенциалистов) сколько эстетическая. Возвращаясь к гламуру, можно сказать, что он как раз и является тем эстетическим выбором, который сегодня миллионы людей делают по всему миру. Позже я покажу несколько фотографий – проект одного художника из Лондона, который демонстрирует, как западные образцы гламурного стиля жизни распространяются по всему миру. Мне кажется, что уже сам этот факт – я имею ввиду распространенность этого стиля жизни, должен заставить исследователей обратить на него свой интерес.

Семантическая парадигма, которая разрабатывалась в свое время Вебленом, Бартом и Бурдьё, у Шульце приобретает форму герменевтики стиля, поскольку эстетизация повседневности неизбежно превращается в ее стилизацию (то есть в образование стиля как того, что повторяется, т.е. речь идет об эстетическом выборе, который делается с завидным постоянством). Почему же эстетизация повседневности неизбежно оказывается стилизацией? Во-первых, потому что, как объясняет это Шульце, стиль гарантирует переживание («глубина переживания зависит от тренировки»). Еще одной причиной того что эстетизация повседневности приобретает форму стилизации является способоность стиля вселять чувство безопасности или «разгружать» (и в случае с гламуром это отчетливо видно). 

 

Все содержание Круглого стола по ссылке

http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Kruglyj-stol-Estetizaciya-povsednevnosti-definicii-tendencii-perspektivy

 

24 Сентября 2012
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Архив материалов