СУБЪЕКТ ИЛИ СУММА ВЛИЯНИЙ?

 

Ефим Островский
Версия для печати 
Послать по почте 

16 ДЕКАБРЯ 2004 ГОДА. ОТЕЛЬ «МАРРИОТТ ГРАНД»

Накануне лекции
приглашенные принять в ней участие получили
от автора специальное письмо, 
ориентирующее их в содержании 
будущего события.

 

 

Письмо-приглашение КОНТЕКСТ

Лекция, на которую я Вас приглашаю, — пятая по счету из числа Предрождественских публичных лекций, и вторая лекция нового цикла. В этом году проведение лекции взяла на себя группа развития журнала «Со-Общение», приурочив ее к пятилетию журнала, одним из учредителей которого я являюсь.

Ей предшествовали три лекции первого цикла — «О Предназначении» (2000 год), «Видение» (2001 год) и «О Целях» (2002 год). Тогда же мы объявили окончание цикла, но возникший Оргкомитет просил меня продол¬жить лекции, и лекция прошлого (2003 года), проведенная уважаемым Оргкомитетом, называлась «Культурная (контр)рев олюция».

Первый цикл отражал структуру базовой метафоры стратегии (то есть постановки целей) любого субъекта — мы говорили о предназначении, видении и целях государства, корпорации, владетельного рода.

Мы указывали на то, что любое возможное (реалистичное) сегодня стратегическое предназначение ограничено четырьмя рамками — ценностью человеческой жизни, верностью слову и их необходимыми условиями: языком и тем, что мы тогда назвали «разнообразием».

Затем мы обсуждали гуманитарные технологии как орудие и технологию действий в новом мире. В тот год концепт гуманитарных технологий казался нам очевидным — но вот уже около двух лет с тех пор мы снова и снова обнаруживаем, что взгляд на мир, который открывает нам искусственный и изменяемый характер наших норм, правил и рамок видения, трудноухватываем сознанием элит. Потому недостаточно ясен и наш пафос — пафос призыва изменять мир вокруг нас за счет смены нашего взгляда на него.

Наш переход к теме целей был нагружен двумя задачами.

Во-первых, важно было указать, что цель всегда идеальна.

И в этом смысле — исполнима, но недостижима в материальном смысле слова «достижение». Отличие цели от задачи в том, что цель описывается качественно, а задача — количественно. Иначе говоря, цель невозможно пощупать; но результат задачи пощупать можно, чаще всего — даже необходимо.

Во-вторых, мы описали цели, которые только и имеет смысл ставить перед собой новой элите России: научиться любить платить; конкурировать с самим собой, а не с другими; говорить правду себе и другим. Выглядит на первый взгляд банально (особенно — «говорить правду»), но зато может породить этическую программу, следуя которой можно практиковать собственную идентичность — если, конечно, понимать при этом, что идеальные цели (в отличие от материальных задач) человек ставит для себя и по поводу себя, а не других объектов.

Наконец, тема культурной (контр)революции вращалась вокруг необходимости перекодировать культурный код страны, искусственно созданный «гуманитарными технологами» Пролеткульта и требующий искусственного изменения. Там же возникла тема, которая для сообщества станет отныне одной из стержневых, — тема владетельных родов, десяти тысяч семей для России, которые и есть, собственно, завтрашняя Россия.

РОССИЯ ИЛИ СУММА ВЛИЯНИЙ?

Что такое Россия завтра? — вопрос, на который интересно отвечать хотя бы в связи с тем, что ответ может породить основания для частных стратегий, не связанных с перспективой погружения в дебри госаппарата, либо — в могилу.

Иначе говоря: что такое завтрашняя Россия помимо ее территории и государства?.. Ведь стать частью государства как целеполагающего субъекта может (и должен) далеко не каждый, а частью территории (землей) мы становимся после смерти, когда ставить цели уже поздно.

Когда люди, считающие себя причастными задаче формулирования русских (российских) целей, начинают высказываться, в их голосах чаще всего слышно желание предложить Россию в качестве инструмента для других, «мощных» (в отличие от «немощной России») геосубъектов.

Здесь — призывы встать на сторону какого-нибудь «геополитического квадрата», какой-нибудь «оси» или просто одной из держав современного геопорядка.

Никакой субъектности: их слова начинают производить в нашей картине мира такой образ будущего нашей

Страны, в котором она должна породить внутри себя четырехпартийную систему с ЕС-овской(1), американской, китайской и исламской партий.

Это и не странно: ныне активные политические поколения воспитаны культурой, которая не подразумева-ла собственной субъектности — но лишь ангажированность Правящей Партией либо ангажированность ее внешними (за отсутствием внутренних) противниками.

Есть и «альтернатива».

«Альтернатива» предлагает ставить цели, отдавшись пришедшим в движение цивилизационно-культурным, реально-мифологическим агрегорам недавнего прошлого, цепляющимся за сегодняшнее «продолженное настоящее»: «социалистическим» или «либеральным» идеологиям, понимаемым как то, что можно посмотреть, увидеть и скопировать из популярных книжек и медийных статей про недавнее прошлое и настоящее, — и уже в силу этого являющимся на самом деле не более чем политтехнологическими инструментами, камуфлирующими и опосредующими те же самые «мировые партии».

Россия — Страна, которой не было: сегодня нельзя сказать, что она наследует России Царей или Советской России.

Когда мы находим нашу «страну, которой не было» на хитросплетенном перекрестке этих сценарных групп, мы понимаем: их разновекторность одновременно и задает растяжки для Русского Пространства, и требует формирования внутри этого пространства одного или нескольких идентичных молодых ядер, способных быть собственно Россией, а не суммой влияний на Русское Пространство. Идентичных — то есть не сводящихся к сумме чужих влияний.

ВЛАДЕТЕЛЬНЫЕ РОДА КАК ТКАНЬ БУДУЩЕГО

Наши пути, как паутинки или нити, 
Ты плетешь. 
И нам неясно, где основа, где уток...

Ирина Богушевская, 
«Господи, услышь мя...»

Основа соснова, 
соломенный уток.

Русская загадка; отгадка — 
«крыша»

Однако — что станет тем мотивом, который пронижет людей, осуществляющих это движение живой идентичности; что это будет за мотив, пробирающий насквозь до самой последней косточки, до самой маленькой мышцы этих (слабых, в общем, и грешных, как все мы) людей — возвышая их и давая им силы превозмогать окружающий их хаос реальности? Здесь, в зависимости от вашей картины мира, вы можете услышать тему «мотивации», а можете и вспомнить те музыкальные мотивы, которые вы напевали в те минуты, когда вам нужна была синергийная подпитка, энергетика поэзии.

Что мы — если нам доведется оказаться среди тех людей, которые приходят в это движение к будущему — обретем в качестве внутренней опоры, чтобы, просыпаясь наутро, не одергивать себя одним из наших внутренних голосов: «Ой, что было вчера! Ты совсем сходишь с ума?! Во что ты ввязываешься?! Ведь это совсем безнадежное дело!..»

Легитимность династий Русского Мира будет происходить не из прошлого, а из будущего.

Что будет поддерживать этих красивых стройных людей в те минуты, часы, дни, складывающиеся в месяцы и годы длинной воли, когда рядом с ними будут возникать агенты сиюминутной актуальности, призывающие их сегодня же, сейчас же отреагировать, сопереживая, на статью, новостной сюжет, фигуру собеседника, несущую политический призыв встать на сторону того или иного (так — до боли — реального!) симулякра «русского (российского) интереса», на деле представляющего собой всего лишь проекцию внешних интересов совсем другого — китайского, американского (персидского, японского, немецкого) — субъекта («овнешненного»-объективированного и потому кажущегося натуральным, объективно существующим — в отличие от виртуально-долженствующего этического долга быть идентичным, то есть — просто быть)?

Что будут делать эти люди — участники идентичного ядра (или — идентичных ядер), когда реакцией на их взвешенное и спокойное действие, растянутое на годы и десятилетия, станут обвинения газеты «Завтра» или газеты «Сегодня» в том, что они должны немедленно встать на чьюто сторону в том или ином политиканском конфликте, а иначе — они предатели, воры, негодяи и мерзавцы...

Ведь это же очень знакомая ситуация, не так ли? — вспомним недавние «актуальные» медийно-организационные конфликты, которые требовали от каждого из нас немедленно — нервно и поспешно-амбициозно — занять сторону и принять участие в сваре. Все или почти все современные медиа — газеты и журналы, телевизионные и интернетканалы, политики и общественные авторитеты — сконструированы подобным образом и продают себя как инструменты для вовлечения элит (а вслед за ними — и масс) в бестолковое мельтешение в погоне за чужими сиюминутными даже не целями, а — задачами реальных субъектов.

Итак, русский инструментарий находится в руках нервных, амбициозных и поспешных деятелей, воспринявших тезис о том, что личности отведена своя роль в истории. Что мы можем сделать с этой напастью?

Мы отвечаем: наш тезис, который мы можем положить в основание действительно длинной, исторической воли, — это старый как мир тезис о том, что историей правят рода. Именно они создают и порождают величественную музыку истории, а личности лишь аранжируют ее.

Именно track-records родовых историй формируют основу Исторической ткани, задающую ее — следите за русским языком! — основательность: прочность, надежность, устойчивость к хаосу внеисторического существования.

Личные истории причудливым узором сплетаются с грубыми линиями основы: они — уток истории, они придают ей узорность, одновременно скрепляя устремленные в вечность прямые линии основы между собой.

И все это вместе придает связность ткани общества, существующего в истории.

Говоря или слыша о Семьях и Родах, большинство современных владетельных русских обращаются к мыслям о своих корнях — и, как правило, обнаруживают отсутствие аристократических предков.

В этом — видимое противоречие родовой «аристократической» самоидентификации новой элиты; однако противоречие это существует лишь до той поры, пока мы продолжаем искать свои корни в прошлом величии (и не можем найти — потому как не имеем к этому прошлому величию никакого отношения), а не начинаем относиться к себе как к корню будущего: иначе говоря, организуя «проект России», элиты могут самоопределяться как «первое поколение новой русской аристократии» (как, собственно, любая аристократия когда-то и начиналась).

Таким образом, легитимность владетельных родов Русского Мира будет происходить не из прошлого, а из будущего. Из идеального пространства проектных целей, которые объединят эти элиты. Это скорее сила, чем слабость; скорее ресурс, чем дефицит. Возможно, это единственный тип идентичности, пригодный для России в сегодняшней ее как внутренней, так и внешней ситуации: есть ли в мире сегодня еще одна страна, которая обладала бы необходимыми условиями для того, чтобы превратить «идентичность будущему» или, иначе говоря, «идентичность развитию» в свое исключительное конкурентное преимущество?

Величественную музыку истории создают рода. Личности лишь аранжируют её.

Родовой характер самоидентификации элит вовсе не обязательно подразумевает архаичную политическую систему: res publica — переводя на русский с латыни — «общее дело», это и есть организовываемая через выборы «власть деловых людей»; республиканское общество может соорганизовывать в своих рамках не только тысячи — миллионы семей, определяемых по сопричастности к капитализированным предприятиям: от миллиардной корпорации до семейного ресторана, от рамки финансового капитала до рамки человеческого капитала.

Поли-культурная,поли-языковая,поли-религиозная общественная связность, с основой из тысяч (миллионов?) семей-родов, говорящих на русском языке и несущих через историю тысячи (миллионы?) родовых дел, и с утком личностных сюжетов, это и может быть предназначением-связностью новой России.

И здесь возникает тема, вынесенная мной в заголовок лекции, на которой я жду вас 16 декабря в семь часов вечера, в отеле «Гранд Марриотт»: тема общественной (социальной) эффективности.

С наилучшими пожеланиями, 
Ефим Островский

ВЛАДЕНИЕ СОБОЙ КАК ОСНОВАНИЕ (ПРИНЦИП) ОБЩЕСТВЕННОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

От любого дела, предпринимаемого людьми, — то есть от любого делового предприятия (или, говоря современным ангрусским языком: «бизнеса»), европейское мышление требует эффективности. Европейская эффективность — это реализация идеальных сущностей в материальном мире: перевод идеальных целей в материальные задачи.

Деловое предприятие реализует в материальном мире то или иное идеальное качество. Именно качественное изменение мира и человека — а вовсе не финансовая прибыль — является предназначением любого предприятия.

Первой эффективностью пресловутого «бизнеса» являются те человеческие качества, которые он придает обществу. Финансовая же эффективность — лишь вторая эффективность, способ измерения общественной (социальной) эффективности, задания обратной связи этого сообщения.

Такой подход вызывает к жизни и востребует высокую рефлексивность и предпринимателя, и потребителя, все в большей степени становящегося в современном мире партнером производителя (ибо потребитель производит из себя (может производить) потребность для нового предпринимательского продукта — потребность в новом качестве).

Когда люди перестанут потреблять товары и начнут потреблять смыслы, содержащиеся в брендах (как при определенном уровне культуры они перестают потреблять газету в качестве бумаги — например, оберточной — и начинают ее читать); когда потребители начнут инвестировать в тот или иной смысл, пользуясь продуктами, несущими на себе смыслосодержащий бренд, как инфраструктурой этого инвестиционного процесса, возникнет перспектива преодоления тех черт современного «общества потребления», которые подвергаются сегодня жесточайшей критике.

С возникновением нового типа человека, способного «читать бренды» так же, как читают газеты, возникает возможность использовать «общество потребления» в тех целях, которые даже самый строгий ценитель назовет высокими и за отсутствие которых в «обществе потребления» критикует его за «потреблятство».

Но разве есть смысл пенять на развращающее «потреблятство», если по-европейски деидентифицированный человек превращается в сумму внешних влияний? Ведь это лишь симптом, а не причина недуга.

Но если понять, что хитросплетение нынешних глобальных брендированных товаропотоков есть не что иное, как медиа (причем содержащее в себе жесткое условие наличия обратной связи — цену товара, и потому куда более коммуникативное, чем СМИ, все более «бесплатные» для потребителя). Если увидеть в этом новое качество мировой коммуницированности, то неизбежно встанет вопрос об управлении и владении собой.

Почему?

Такая система жизнеспособна, только если потребитель умеет выбирать среди многочисленных смыслов и правил, предлагаемых ему брендированными смысло несущими товаропотоками, те, которые будут определять путь его развития.

Сознательное осуществление этого выбора и есть массовая форма управления собой — выбора между различными системами правил, предлагаемых миром миров.

Кто же установит эти правила? Кто будет инвестировать в их дизайн и инфраструктуру (приватизируя общественные обременения Страны)?

В поисках ответа на этот вопрос мы вновь встречаемся с нашим совокупным героем — владетельным родом. Владетельным уже трижды: один раз — своими владениями капиталами; другой раз — приватизированными обременениями; третий раз — как род человека, владеющего собой.

Может ли быть субъектом установления правил совместный метапроект ряда владетельных родов, говорящих на русском языке и готовых осуществить (и осуществляющих) приватизацию русских общественных обременений? Сколько таких родов составят достаточный для субъектности метапроект? Должен ли этот метапроект интегрировать в себя не только финансовые капиталы, но и «владения», которые описываются в языке «человеческого капитала»? Что можно и следует сделать, чтобы такой субъект воплотился в реальность?

ПОЭТТЕХНОЛОГИИ

Начну с неожиданного слова, если хотите — термина. Хочу предложить вам попробовать его на вкус. Это слово — «поэттехнологии».

Так пару лет назад определил весь жанр моей работы в последние годы (в том числе и жанр лекций) один из моих близких друзей. За что ему отдельное спасибо. И вот я произношу, я называю это слово и сразу оказываюсь в довольно сложной ситуации. Потому что слушателю не ясно, в чем суть поэттехнологии, кто такой поэт-технолог, что он делает и чем полезен. Пока это так, слово будет, скорее, наводить на мысль о морализаторстве, от которого мне хотелось бы быть как можно дальше.

Но полагаю, что как смысл, так и прикладное назначение термина будет все более проясняться по мере нашего продвижения в пространстве лекции.

Итак, мы обсуждали приватизацию обременений. Замечательная вещь! — говорим мы безо всякого морализаторства. Приватизация обременений — это удивительный, и, может быть, единственный способ начать испытывать подлинное наслаждение, настоящую радость. Ведь, согласитесь, без обременения никакое наслаждение невозможно! Мы обременены способностью и необходимостью есть, и лишь потому можем есть вкусно, а некоторые — даже вкушать. Мы обременены способностью и необходимостью дышать, и только поэтому можем наслаждаться лесным, горным, морским воздухом. Мы обременены массой разных неизбежностей, и именно в пространстве этих обременений у нас возникает такое ощущение, как наслаждение. Из обременений иногда проистекает даже удовольствие. В том самом смысле, в котором мы говорили об удовольствиях на прошлых лекциях.

Так вот, в отличие от удовольствий и наслаждений, радость(2) мы испытываем только в случае, если исполняем обременение по своей воле, с желанием его исполнить и с сознанием того, что мы владеем этим обременением. Но не когда оно кем-то нагружено на нас, сваливается с луны или с иного странного объекта.

Приняв обременение из года в год читать предрождественскую лекцию, я все лучше понимаю, что люди, связанные со спортом, с физической культурой, называют мышечной радостью. Мышечная радость — это то, что испытываешь после больших нагрузок и что являет собой столь приятную, поющую усталость.

И тут самое время вернуться к поэттехнологиям. Почему я начал эту часть лекции с рассуждения об этом слове и об этой технике?

Потому что намерен двинуться дальше по лекции в совсем другом направлении.

Поэттехнолог (знаете, когда вас кем-то называют, важно разобраться — почему и что это значит), так вот, поэттехнолог — это тот, кто, с умом сочетая слова, порождает словосочетания, порой кажущиеся странными и бессмысленными (это — от их непривычности, ибо на самом деле такие словосочетания, как правило, единственно осмысленные), а потом (именно в силу их странности) производит то, что даровитый прозаик и литературовед Виктор Шкловский некогда назвалостранением... Шкловский писал: «Слова имеют свойство стираться со временем, как старые монеты, и чтобы их вновь узнать, заметить и понять, необходимо остранить слово, сделать его странным».

А как можно делать слово странным?

Например — помещать его в неожиданные контек-сты. Тогда происходит примечательная вещь: будучи остранено, оно вдруг превращается в то самое слово, ко-торое имеет силу. В том числе — силу владения собой, управления собой.

Итак, комментарии по поводу жанра сделаны, и теперь я шагну собственно к ткани лекции.

БРЕНД = МЕДИА

Перед лекцией я позвонил дюжине-другой гостей и обратился с просьбой об обратной связи по поводу тезисов, разосланных накануне. Коллеги с удовольствием делились соображениями (многие мне очень помогли), но никто вопреки ожиданиям не указал на одну очевидную странность этого текста. А ведь там, в тексте, сказано, что в заглавие лекции я поставил слова «общественная эффективность», а собственно заголовок совсем другой: «Субъект — или сумма влияний? Об идентичности». Это никого не удивило. Я готов допустить, что некоторые из собеседников сами расшифровали эту загадку. И отгадка показалась им настолько сама собой разумеющейся, что вопросов не вызвала. И правда: отгадка-то проста!

Ибо идентичность — это и есть общественная эффективность.

Поскольку любая идентичность может существовать только в мире людей.

Ведь любые предметы, идентичные чему-то, не существуют, если нет того, кто укажет на эту идентичность. Identity — это самоидентичность, самость.

Идентичность существует, проявляется в мире, действует, являет себя, только если она практикуется.

Иначе невозможно ответить на вопросы: идентичен я или нет? обладаю ли я идентичностью? — нежели чем практиковать эту свою идентичность.

Практикование идентичности есть осуществление общественной эффективности.

Эта формула родилась из многолетних бесед с представителями крупного, а порой и среднего бизнеса, которые раз за разом в газетах, по радио и по телевидению внушали мне, моим друзьям и партнерам, в общем, всем вам, что цель бизнеса — деньги, прибыль.

Когда несколько лет назад по заказу уважаемого журнала «Эксперт» я готовил статью о телевидении, то столкнулся с этой проблемой. Я обнаружил, что так считают не только малограмотные журналисты, но и весьма достойные уважения люди. И особенно странно было это слышать по поводу предприятий, имеющих прямое отношение к формированию человеческих качеств. Между тем мне всегда казалось очевидным, что у деловых предприятий есть цели, и эти цели не имеют никакого отношения к деньгам.

В ходе работы над той статьей, размышляя о телевидении как о деловом предприятии, о бизнесе (не люблю это слово, но буду его употреблять, иначе вы просто не узнаете, о чем я говорю), я обнаружил, что суждение о наличии у телевидения иной цели, кроме извлечения прибыли, звучит не просто как неочевидное, но как эдакая дикость. Хорошо еще, если кто-то понимает, что телевидение используется в разных, как говорят, полит-технологиях, но об остальном большинство собеседников не просто отказывается, а боится говорить, считая такие разговоры безумными.

Добро бы дело было только в телевидении. Тогда я, возможно, и забыл бы об этой истории. Но не вышло.

Потому что в последние годы мы занимались конверсией гуманитарных технологий из состояния искусств «холодной» и гражданской войны в искусства мирного строительства, развития общественной связности. И в ходе этой деятельности работали с тем, что принято называть англо-русским словом «брендинг». И в ходе этих занятий обнаружилось, что любой бренд есть масс-медиа в гораздо большей степени, чем привычные нам печатные или электронные СМИ. Он в гораздо большей степени медиа — средство сообщения, коммуникации, а не средство трансляции, ибо ему присуща такая форма обратной связи, как деньги.

И все более очевидной, в связи с этим, становилась простая мысль: в разворачивающихся перед нами новых сторонах современного мира в руках у тех, кто хотел бы преодолевать его реальность и строить внутри него новые миры, есть удивительный ресурс, рычаг, с помощью которого можно этот мир перевернуть. Этот рычаг — со-стояние рынков (и, как мы в последнее время понимаем — не только массовых).

К тому факту, что люди все больше начинают переходить от приобретения товаров к приобретению брендов, пора отнестись как к удивительному ресурсу. Все в большей степени потребитель начинает (пока не понимая того) осуществлять выбор не относительно физических особенностей того или иного продукта — телевизора, коробки с соком, сигареты, — а в зависимости от тех смыслов и смысловых структур, с которыми он может, посредством этих товаропотоков, сообщаться. Это очень интересный ответ на ложный, на мой взгляд, драматизм «потреблятства», который активно обсуждается в последние годы в рамках критики общества потребления.

В тот момент, когда мы начинаем понимать, что, потребляя тот или иной продукт, тот или иной товар, мы на самом деле потребляем связь с тем или иным смыслом или группой смыслов; когда мы понимаем, что при вполне человеческом (ничего сверхчеловеческого тут нет) уровне рефлексии это легко ухватить; когда мы видим, что в зависимости от того, к какому из смыслопроводящих товаропотоков мы подключены, мы обретаем возможность оказывать гораздо большее воздействие на мир, нежели можно было себе представить в революционном XX веке.

Состояние рынков таково, что позволяет не только устанавливать горизонтальные связности, но и строить связность вертикальную — между миром людей и миром идей.

Ведь как играли свою роль идеи — тонкие силы — в мире XX века?

Как правило, они овладевали грубыми силами, совершая затем потрясения, перевороты, войны, революции.

Издержки такого идеализма были столь сверхвысоки, что в итоге идеальное оказалось поражено в правах. Оглядитесь вокруг лет на десять — двадцать! Вы обнаружите, что власть идей отрицается, а общим местом стало указание на особую важность материального: товаров, предметов, вещей; вы увидите, что идеализм — это высмеиваемое качество, а если его не удается высмеять, то оно подавляется, причем агрессивно. И по чьей же, позвольте узнать, вине? По вине тех самых издержек XX века, на что, кстати, указывают авторы, в том веке писавшие.

Однако стоит нам чуть поменять привычный угол зрения — и мы открываем для себя богатейшее новое пространство.

Оно описывается в наших текстах и выступлениях как пространство гуманитарных технологий, где человек может, овладевая и управляя собой, выстраивать горизонтальную связность — связность между людьми. Но — не только.

Развитие межчеловеческой — общественной — связности и есть сочетание развития горизонтальных и вертикальных связей и связностей.

ЛАДЬИ СМЫСЛОВ В ПОТОКАХ ТОВАРОВ

Всего лет двадцать или пятнадцать назад было отнюдь не ясно, что же может закрепить существование современного мира в том смысле, в котором его можно назвать европейским миром. Что может скрепить фрагменты глобального мира как европейского мира — глобального мира как глобальной Европы. Европы не в смысле ЕС, но в смысле той исторической Европы, что несет в себе принцип эффективности, то есть необходимости и долженствования реализовать идеалы.

Я утверждаю: без свойства идеальности этот мир невозможен.

Так что могло его спасти двадцать лет назад?

Можно было подумать, что наступает конец истории, остановка всех процессов, движений внутри мира.

Но за эти годы случилось немало изменений.

И одно из них — ключевое — происходит на наших глазах.

Это становящаяся все более явной особая роль того, что принято именовать брендами. Того, что для понятности мы называем смыслопроводящими товаропотоками.

При этом мы учитываем, что, конечно, смыслопроводящие товаропотоки были всегда (с момента возник¬новения обмена). Человек всегда приобретал не товар, а «знак, на товар нанесенный» (sic!). Но возникшая способность человечества к рефлексии этого феномена, пусть пока недостаточной, в корне изменила ситуацию.

Здесь важно отметить: когда звучит утверждение, что покупается не товар, а бренд (в свое время я открыл это сам, но не я один, так что на Нобелевку не тянет); когда признается верность подхода североевропейской школы менеджмента, утверждающей: «Используйте высокий смысл, чтобы продавать», — пытливое ухо слышит, а искушенный глаз различает сокровенную ложность. Чувствует заложенный в этом утверждении обман.

Но когда мы строим тезис подругому, а именно: «Используйте бесчисленные продажи и товаропотоки, текущие по миру, чтобы, с одной стороны, сообщать с их помощью высокие смыслы, идеальные цели и качества, а с другой — присоединяться к этим сообщениям», — то на место подозрений приходит ощущение, что это — да! — возможно. И более того, потенциально прибыльно, сверхприбыльно!

ПРОДОЛЖЕНИЕ  - http://soob.ru/n/2011/0/0/4

 

16 Сентября 2012
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-екты

Архив материалов