Восток, Запад и славянский вопрос

ЗАДОРОЖНЮК Элла  Свободная Мысль

Утопии и прозрения Ф. И. Тютчева. К 210-летию со дня рождения и 140-летию со дня смерти

Славянский вопрос достаточ­но подробно рассматривался поэтом, мыслителем и дипло­матом Ф. И. Тютчевым в той части его наследия, которая включает 20 сти­хотворений1; кроме того, ему посвя­щены три из семи тютчевских работ политического характера (трактатов и набросков, собранных в 3-м томе Полного собрания сочинений поэта и дипломата) и нескольких десятков писем (тома 4—6)2. Примечательно не только это, важно само ощущение значимости новых форм концентри­рующейся вокруг этого вопроса поли­тики; эти формы не могут в принципе исчезнуть и в самые сложные време­на, а сейчас — в ходе глобализации и сопутствующих ей ожесточенных на­циональных столкновений — востре­бованы как никогда.

Тютчев решал славянский вопрос в духе консервативной утопии, пред­полагая возможность единения за­падных и южных славян под властью православного царя. Уже в ходе его де­ятельности как дипломата было вид­но, что эти народы вряд ли удовлетво­рятся такой перспективой. Тем более что представители других направле­ний общественной мысли, например М. А. Бакунин, А. И. Герцен3, М. П. Драго­манов4, предлагали разумную альтер­нативу такой конструкции — федера­цию славянских народов, устроенную на началах демократизма.

Интересны ли его идеи, в меньшей мере реализовавшиеся, чем проек­ты А. И. Герцена и М. П. Драгоманова[1] сегодня? На первый взгляд — нет. А учитывая взаимные обиды Польши и России, непрекращающиеся ламен­тации более уже не существующей Чехословакии и ее оккупации в 1968 году, импульсивное непостоянство в отношениях с Болгарией, вечные вза­имонепонимания в дружбе с Югосла­вией (и в 1948-м, и в 1960-х, наконец, в 1999 году), проекты Тютчева пред­стают неразрешимыми, как квадра­тура круга: ведь близкие душе поэта и дипломата имперские идеалы прак­тически похоронены. Однако обна­руживаются новые мыслепостроения и проблемы, требующие более зна­чимого расширения умственных го­ризонтов, и прозрения Тютчева здесь оказываются нелишними.

Прежде чем перейти к более под­робному обсуждению места славян­ского вопроса во всем творчестве Тютчева, приведем стихотворение «Два единства», поскольку отражен­ные в нем идеи и идеалы крайне важ­ны в контексте настоящего исследо­вания:

Из переполненной Господним гневом чаши Кровь льется через край, и Запад тонет в ней — Кровь хлынет и на вас, друзья и братья наши — Славянский мир, сомкнись тесней... «Единство, — возвестил оракул наших дней, — Быть может спаяно железом лишь и кровью...» Но мы попробуем спаять его любовью — А там увидим, что прочней... (II; 221)[2].

Стихотворение характеризуется поэтической мощью и пророческим пафосом, объясняющими многие процессы, свидетелем и участни­ком которых являлся поэт. Написано оно (и опубликовано) в 1870 году по достаточно конкретному поводу — франко-прусской войне 1870—1871 годов; «оракулом» же предстает О. фон Бисмарк (1815—1898), с 1871-го — канцлер Германской империи. 1 ок­тября 1870 года стихотворение было прочитано на празднестве в Алек-сандро-Невской лавре, устроенном Славянским благотворительным ко­митетом по случаю присоединения к православию 13 чехов.

1Кровь льется через край сегодня не только на Западе, хотя совсем не­давно она все же лилась на его юж­ной окраине — Балканах; славянский мир вовсе не стремится к тому, чтобы сомкнуться тесней; прямых призы­вов к спаянности железом и кровью у современных оракулов не услы­шишь — все больше говорят о предо­твращении гуманитарных катастроф. Однако стихотворение не теряет своей актуальности, а выражаясь по-научному — даже релевантности, то есть прогностической надежности. И в связи с этим попытаемся воспро­извести довольно широкие контек­сты ключевой его идеи, поворачи­вающейся все новыми гранями. Ибо спаянность любовью сегодня высту­пает не столько утопической мечтой, сколько важнейшим элементом про­граммы сохранения человечества с учетом множащихся угроз самого разнородного характера; эта идея ис­купает все действительно консерва­тивно-утопические моменты в насле­дии Тютчева.

Перечитывая его в ракурсе реше­ния славянского вопроса, надо пом­нить, что западные славяне были по­ставлены в ситуацию выбора между ориентациями на мощную Германию, победившую в 1866 году Австрию, а в 1870-м Францию, и «сосредоточивав­шейся» (по слову друга Тютчева кан­цлера А. Горчакова) Россией, возвра­щавшей свои позиции в Европе. Она по-новому — по сравнению с концом 1840-х годов — выстраивала отноше­ния со славянскими народами, и Тют­чев нашел единственно возможные убедительные слова для выражения этой линии. Вместо права сильного, провозглашенного Бисмарком, кото­рый не пренебрегал «железом и кро­вью», было провозглашено единство на взаимопонимании, и такого рода призыв вышел далеко за рамки конк­ретного исторического периода.

Ресурс спаянности любовью ка­жется сегодня ничтожно малым. Но именно он востребован не только славянскими народами, которые продемонстрировали миру фено­мен ненасильственных революций. В конце концов мысли Тютчева и его антипода Герцена о том, что в единой Европе славянское единство может стать местом всеевропейского еди­нения (в форме Соединенных Шта­тов Европы), оказались не столь уже архивными. Более того, ощущается потребность, рассматривая соответс­твующий опыт, ставить вопрос и о всечеловеческом единении перед ли­цом глобальных угроз[3].

Тютчев обладал системным виде­нием политических реалий совре­менного ему мира. Это позволило ему увидеть даже такие скрытые движе­ния, как появление доктрины Монро «молитве магометан» в первой стро­фе (I; 71).

«Олегов щит» — стихотворение мобилизующее (как и поэтические труды Пушкина, и более поздние меч­тания славянофилов) на утверждение России в Константинополе. А сдер­живающий этот порыв К. В. Нессель­роде — личный враг и Пушкина, и Тютчева (поэт выступал против про-австрийского курса российской вне­шней политики канцлера, который поддерживался Николаем I), да еще и с подозрительной фамилией. Но его призыв не спешить водружать крест на храме Святой Софии осенью 1829 года (на совещании в присутс­твии царя), поскольку сохранение Турции более выгодно, чем вредно действительным интересам России, было здравым и одобренным свыше. Современные исследователи счита­ют, что такая сдержанная позиция не предполагала уступки недоброжела­телям России, а ориентировала на со­хранение уже полученного и давала импульс для развития независимых государств на Балканах[4].

Античные мотивы в сочетании с политической злобой дня проявились во втором стихотворении «Как дочь родную на закланье...». Оно приуроче­но к взятию Варшавы в 1831 году (пер­вая его публикация появилась только в 1879-м); в нем констатируется, что кровавой ценой Россия сохранит це­лостность и покой. При этом особо подчеркивается, что это — борьба не за «коран самодержавья», а стремле­ние «Славян родные поколенья / Под знамя русское собрать» (I; 145). При­мерно то же, тогда же и по тому же поводу — взятию Варшавы, вызвав­шему призывы к вооруженному вме­шательству в дела России во француз­ском парламенте, — писал Пушкин в стихах «Клеветникам России» и «Бо­родинская годовщина». Сопоставле­ние идей и пафоса этих поэтических творений — отдельная задача; следует лишь заметить, что и Пушкин, и Тют­чев выделяют мотив обособленности славянства, которое хотя и может вес­ти «домашние споры» (Пушкин), но устремлено к единой «мете», то есть цели — единению (Тютчев).

Поклонник античности в ранней поэзии, друг лучших умов Германии (поэта Гейне и философа Шеллинга), муж двух жен-немок, Тютчев, даже в отличие от И. Тургенева, был поисти­не русским европейцем, но в ярчай­ших проявлениях своего творчества силой мысли и воли он поднимает славянский вопрос и болеет за его ре­шение всей душой. Причем в весьма широких контекстах — в этом пла­не примечательна перекличка двух упомянутых выше стихотворений: Тютчев видел, а лучше сказать — про­зревал, что появление русских войск у стен Стамбула (Константинополя) с целью гарантий прав славянских народов на юге Европы вызовет ре­акцию отторжения Западом России у стен Варшавы.

Стихотворение «К Ганке» появи­лось ровно десять лет спустя, его адре­сатом явился В. Ганка (1791—1861) — чешский филолог и общественный деятель, сторонник культурного сближения Чехии с Россией. Оно на­чинается риторически-вопроситель­ным обращением: «Вековать ли нам в разлуке? / Не пора ль очнуться нам? / И простерть друг другу руки — / К на­шим кровным и друзьям?..» (I; 188). Ранее были кровавые столкновения среди этих племен, не одно из них погибло или подчинилось чужим. Враг обозначается достаточно четко: «Иноверец, иноземец / Нас раздви­нул, разломил — / Тех обезъязычил немец, / Этих — турок осрамил...». Тютчев с «пражских высот» рассмат­ривает из зажженного Ганкой «маяка» всю «Славянскую Землю» — «От Невы до Черногорья, / От Карпатов за Урал» (Там же), слышна перекличка Варша­вы, Киева, Москвы и Вышеграда о на­стоятельности их единения. В письме к Ганке от 16(28) апреля 1843 года еще раз прозвучал призыв действовать «на благо вашей родины и всего славянс­кого мира» (III; 228).

В следующем году Тютчев пишет еще одно письмо «От русского по прочтении отрывков из лекций г-на Мицкевича» (отправлено в Париж из Мюнхена 16(28) сентября 1842 года, но опубликовано польскими слави­стами лишь в 1979-м). Его косвенный адресат, А. Мицкевич, именуется «му­жем примиряющей любви» без до­статочных на то оснований; с начала 1840-х годов он читал лекции в Пари­же о силе славянских литератур, но уже тогда проникался настроениями польского мессианизма и прославлял римский католицизм — злейшего про­тивника для Тютчева. «Мы чуем при­ближенье Света — / И вдохновенный твой Глагол, /Как вестник Нового за­вета, /Весь Мир Славянский обошел... » (I; 191). Конечно, и взаимная приязнь Мицкевича и Пушкина (второй еще в 1834 году, правда, утверждал, что об­щая мечта о времени, «когда народы, распри позабыв, / В великую семью соединятся», сменилась «голосом зло­бного поэта»), и внимание к польско­му поэту со стороны русских могли бы образовать почву для общих уст­ремлений. Тем не менее видение су­деб славянского единства у польского поэта исключало ведущее место Рос­сии в нем. Может, он и согласился бы со словами Тютчева «Воспрянь, раз­розненное племя, / совокупись в один Народ — / Воспрянь — не Польша, не Россия — / Воспрянь, Славянская Се­мья!» (I; С. 191), но эту семью, по его убеждению, должен возглавлять Папа Римский. Поистине Тютчев читал лишь отрывки из лекций, причем по собственному выбору, в противном случае он едва ли одобрил ключевые идеи Мицкевича.

Хронологически между двумя пер­выми и тремя следующими парами стихотворений по славянскому воп­росу расположены три публицис­тические работы: письмо «Россия и Германия», адрестованное Г. Кольбу, редактору немецкой «Всеобщей га­зеты» и опубликованное на француз­ском языке в виде брошюры в 1844 году (русский перевод — 1873-й); статья «Россия и революция», которая была продиктована Э. Ф. Тютчевой 12 апреля 1848 года, в 1849-м появилась на французском, а в 1873-м — на рус­ском языке; не опубликованный поли­тический трактат «Россия и Запад»[5].

В письме Г. Кольбу Тютчев особо подчеркивает, что Россия ведет свои «так называемые завоевания и наси­лия» естественным и законным обра­зом. Вот и «например, Польша должна была погибнуть. Речь идет, конечно же, не о самобытной польской народ­ности — упаси Бог, а о навязанных ей ложной цивилизации и фальшивой национальности» (III; 119). Высказы­вая эти суждения, Тютчев исходил из того, что присоединенная к России часть Польши развивала свою куль­туру, в то время как поляки отошед­ших к Австрии и Германии областей подвергались онемечиванию. По его логике, Россия способна обеспечить развитие Польши в духе православия, а ее независимость превратит это не­большое государство в яблоко раздо­ра для европейских империй.

Россия должна объединить в пер­вую очередь славянские народы, со­храняющие православную веру, и тем самым, решив Восточный вопрос (прибив подобие Олегова щита к во­ротам Царьграда), выступить прямой наследницей Византийской империи. «В самом деле, — отмечает он, — ос­тается только узнать, получит ли уже на три четверти сформировавшаяся Восточная Европа, эта подлинная де­ржава Востока, для которой первая империя византийских кесарей, древ­них православных государей, слу­жила лишь слабым, незавершенным наброском, свое последнее и крайне необходимое дополнение, получит ли она его благодаря естественному ходу событий или окажется вынуж­денной требовать его у судьбы силой оружия, рискуя ввергнуть мир в вели­чайшие бедствия» (III; 119).

Тем самым Россия предстает как побудитель объединения славянских народов — процесса, который дол­жен лишь начаться с освобождения православных народов из-под власти Турции на юге Европы, закончится же он присоединением к Восточной империи западных славян. Как видно из первой пары его стихотворений, этот процесс двусторонен — как дву-стороння и реакция на него; отсюда постоянные его напоминания, что они встретят сопротивление со сто­роны объединившихся юга и запада. Об этом же говорится и практически во всей политической публицистике Тютчева.

Нельзя с полной уверенностью сказать, были ли напрямую извест­ны взгляды Тютчева (а в 1850 году в парижском журнале появился еще один его труд — статья «Папство и Римский вопрос») немецкому мыс­лителю Ф. Энгельсу. Но если сравнить положения Тютчева с его тезисами по славянскому вопросу, то трудно избавиться от ощущения, что они от­ражены в его работе «Революция и контрреволюция в Германии», части которой появлялись в американской газете «Нью-Йорк дейли трибюн» в 1851 — 1852 годах. Он выразил крайне негативное отношение к «той импе­рии, которая, обладая двумя столица­ми, — Петербургом и Москвой — все еще не может обрести своего цент­ра тяжести, пока "город царя" (Кон­стантинополь, по-русски — Царьград, царский город), который всякий рус­ский крестьянин считает истинным центром своей религии и своей на­ции, не станет фактически резиден­цией русского императора; той импе­рии, которая ни разу не теряла своей территории, но всегда расширяла ее с каждой предпринятой войной»[6]. Ко­нец данного пассажа прямо напоми­нает слова Тютчева о том, что Россия лишь приобретала новые земли без военного давления. А вот первая его часть как будто написана с оглядкой на стихи Тютчева о славянском море, которое должно охватить и Констан­тинополь — равно как и славянские земли.

В центре рассмотрения в статье «Россия и революция» находилась уже не Польша, а Чехия (Богемия). Ре­волюционная волна 1848 года уже до­катилась до Австрии и Чехии: 13—14 марта произошло народное восста­ние в Вене, а ровно через два месяца после дня окончания статьи, 12 июня, оно началось в Праге и продлилось там пять дней (восстанию предшест­вовали рабочие и крестьянские вол­нения, которые Тютчев сравнивает с Жакерией). И в этих условиях осо­бое выражение получил, по словам Тютчева, племенной вопрос, прино­сивший опаснейшее осложнение, в первую очередь для Австрии. «Как-то забыли, — пишет Тютчев, — что в са­мом сердце мечтающей об объедине­нии Германии, в Богемской области и окрестных славянских землях живет шесть или семь миллионов людей, для которых в течение веков, из по­коления в поколение, германец ни на мгновение не переставал восприни­маться чем-то несравненно худшим, нежели чужеземец, одним словом, всегда остается Немцем...» (III; 152).

Никто из австрийских славян не хотел мириться с национальным уг­нетением, но дальше всех пошли чехи, мечтая о возрождении средне­векового Королевства св. Вацлава, в то же время, в 1848 году, в Праге со­стоялся Славянский съезд, продемон­стрировавший, что панславистское движение не ограничивается лите­ратурным патриотизмом пражских ученых (в числе которых были лично знакомый Тютчеву В. Ганка, И. Добров-ский, Я. Коллар, П. Шафарик, Л. Штур, Ф. Челаковский и др.), а является отра­жением подлинной жизни народа.

С одной стороны, эта позиция сближает Тютчева со славянофиль­ством и панславизмом. Но все же он дистанцировался от классических славянофилов и в конце 1840-х годов, и в дальнейшем, что дало основание французскому литератору М. де-Во-гюэ именовать его «тестем славяно­фильской партии»[7]. Действительно, у Тютчева отсутствует, как считает В. А. Твардовская[8], ряд присущих сла­вянофильству черт: вера в крестьян­скую общину (разделяемая, кстати го­воря, и Герценом); идея национальной обособленности России — многие из них не столько стремились в Царь-град, сколько сосредоточивались на отмене крепостного права в самой России; сущностная связь событий в Европе с жизнью в России — Тютчев в письме к Аксакову от 2 октября 1867 отстаивал ее высокую значимость, когда говорил: «вся Восточная, т. е. Русская Европа» (V; 275).

«Все, — пишет Тютчев, — что еще сохраняется от истинно националь­ного существования Богемии, заклю­чено в ее гуситских верованиях, в постоянно живом протесте угнетен­ной славянской народности против захватов римской Церкви, а также против немецкого господства. Здесь-то и коренится связь, соединяющая ее со всем ее славным боевым прошлым, находится звено, которое свяжет од­нажды чеха из Богемии с его восточ­ными собратьями» (III; 153).

Гуситство здесь идентифицируется с православием, хотя больше основа­ний было бы сравнивать его с социа­лизмом, проявившимся в революции. Такое сравнение было весьма далеко от реалий политической жизни тог­дашней Чехии: идеологически Ф. Па-лацкий был австрославистом, до­пуская возможность национального развития Чехии в пределах Австрий­ской империи; И. Фрич разделял идею А. Герцена о демократической федерации славянских народов; а чешские приверженцы директора польской школы в Париже этнографа Ф. Духиньского (1817—1880) прислу­шивались к его русофобскому тезису о туранском происхождении вели­короссов; малороссы, по его убежде­нию, происходят от арийцев (см. его опус «Народы арийские и туранские»

(1864)).

 

1В трактате «Россия и Запад» славян­ские сюжеты концентрировались в главах, к которым были сделаны лишь заготовки. В первой главе содержится историческое предвидение Тютче­ва относительно «крестового похода всего охваченного Революцией За­пада против России.» (III; 179) — как раз после того, как тоже своего рода крестовый поход со стороны России стал причиной подавления револю­ции в Венгрии, да и ее сдерживания во всех австрийских землях. Одним из препятствий ее продвижению и выступило славянское единство под негласным верховенством царя — известно, например, что хорваты довольно жестко выступили против мадьярских притязаний на их земли. Все же сила этого единения не столь­ко в войсках, сколько главным обра­зом в высокой духовности, заключает данную главу Тютчев.

Пафос призывов Тютчева сводит­ся к тому, что Россия спасает Запад от самого Запада, конкретизируя это на примере Австрии. Но ведь сама Австрия «выражала факт господства одного племени над другим, герман­ского племени над славянским». В ходе революции она провозгласила равноправие для различных народ­ностей, а это — отрицание принципа, который должен ее удерживать. Дейс­твительно, поскольку большинство в Австрии принадлежит славянам, по­этому и она должна стать славянской, что совершенно невозможно. Следо­вательно, нужно искать новые фор­мы сосуществования этих начал без германского гнета. Он — «не только политическое притеснение, он во сто крат хуже. Ибо он проистекает из той мысли немца, что его господство над славянами является его естествен­ным правом. Отсюда неразрешимое недоразумение и вечная ненависть» (III; 193).

Только Россия как «целая полови­на европейского мира», состоящая из двух вещей: «славянское племя и Православная Империя» (III; 195), ут­верждает Тютчев, спасет Европу от революции, а славянство — от наци­онального угнетения. И все же это не программа панславизма, в котором обвиняют Россию ее западные про­тивники. Европейцы видят специфи­ку панславизма, по мнению Тютчева, впавшего в революционную фразео­логию, всего лишь в искаженном вос­приятии народности. Такой пансла­визм — маскарадный костюм для Революции, литературные измышле­ния немецких идеологов, считает он. Панславизм в революционном обли-чии проговаривался и в выступлени­ях М. А. Бакунина в 1846—1848 годах. В «Воззвании к славянам» М. А. Баку­нин предрекал скорое падение Нико­лая I («Гольштейн-Готторпа на славян­ском троне») и пробуждение русского «народа-гиганта»; в дальнейшем будет разбито и рабство славянских наро­дов; в итоге падет и все европейское рабство. «Высоко и прекрасно взой­дет в Москве созвездие революции из моря и крови, и станет путеводной звездой для блага всего освобожден­ного человечества»[9].

Эта революционная утопия устра­шает не в меньшей мере, чем имперс­кая в варианте Тютчева. Оппоненты же того и другого — Маркс и Энгельс — считали, что все пройдет в обратном порядке: сначала восстанет Европа, она по свои правилам освободит сла­вянство, часть которого можно моби­лизовать (по примеру Наполеона) на борьбу и имперской Россией, угнета­ющей славянские народы. Может, по­этому для Тютчева Революция была абсолютным злом; он выщелачивал за революционными фразами им­перские амбиции нового характера. «Действительный панславизм в мас­сах. Он обнаруживается при встрече русского солдата с первым встречным славянским крестьянином, словаком, сербом, болгарином и т. д., даже ма­дьяром. Они все единодушны в своем отношении к немцу», — заключает он

(III; 195).

Что касается Импе­рии, то надо призна­вать: Россия как им­перия гораздо более православная, чем славянская по своей сути. Были Ассирия, Персия, Македония, Рим, с Константина начинается пятая и окончательная хрис­тианская Империя, представляемая ее преемницей Россией. "Волим царя восточного православного", — гово­рили малороссы, и говорят все право­славные на Востоке, славяне и прочие. Империя едина: Православная Цер­ковь — ее душа, славянское племя — ее тело. Если бы Россия не пришла к Империи, она не доросла бы до себя. Восточная Империя: это Россия в пол­ном и окончательном виде» (III; 196).

Другое название России — Греко-Славянская империя. В перспективе она стремится к объединению двух Церквей путем лишения Римского Папы светской власти, продолжает Тютчев, не замечая, что его полити­ческий проект принимает гротеск­ные черты. И продолжает: «Итак, поглощение Австрии есть не только необходимое пополнение России как славянской Империи, но еще и под­чинение ей Германии и Италии, двух стран Империи» (III; 199). Таков ба­ланс сил между Россией и Западом, с учетом, что первая в нем явно доми­нирует и дирижирует концертом.

Данная часть трактата не увиде­ла света при жизни Тютчева, да он и не завершил ее — все же автор был и дипломатом. Оценки же опублико­ванных фрагментов постоянно меня­лись, и публицистика Тютчева всегда находилась в поле зрения тех, кто занимался проблемой «Россия — За­пад». На фоне того ощущения гула ре­волюции, о котором писал его почитатель А. А. Блок, призывая: «слушайте революцию!», Тютчев мог бы доба­вить: и опасайтесь ее, ибо ее плоды отравлены. В полной мере разделять его убеждения вряд ли нужно, равно как и восторгаться словами его анти­подов-марксистов о том, что револю­ции — «праздник для угнетенных» и «локомотивы истории».

Он писал К. Пфеффелю 15(27) марта 1848 года, что «революция, последнее слово ложной в своих ос­новах цивилизации, которую нам хотелось бы считать болезнью рос­та, является на самом деле раковой опухолью» (IV; 442; примерно так же трактовал революцию и П. Стру­ве, квалифицируя ее как реакцию). Конкретизируя эту мысль в письме Л. В. Тенгобарскому 3 декабря 1849 года, Тютчев замечает, что Австрия «обречена разжигать революцион­ный дух в подвластных ей славянах — как любой акцией, так и реакцией» и что происходит «заражение славян­ских народов революционной иде­ей» (IV; 449).

Если вернуться к политической лирике Тютчева, то его откликом на события, связанные с «успешным» по­давлением революции в Европе, стало стихотворение, в котором решение славянского вопроса выглядит как своеобразное предисловие к утверж­дению мощи Российской империи, по его убеждению, единственно возмож­ной в мире. «Русская география» была написана, когда русские войска всту­пили в Европу, но впервые опубли­кована в 1886 году, когда прервались русско-болгарские отношения — и в изложенной «географии» образовал­ся пробел. Еще один — поражение в Крымской войне, воспринятое как личная трагедия не только Тютчевым: при всем своем антимилитаризме, Л. Толстой также считал его несчастьем для России. Это наиболее политичес­ки ангажированное и во многом оди­озное стихотворение Тютчева, напол­ненное неуместной эйфорией как раз перед тем, как Россию ожидала Крым­ская война. Поскольку оно редко пе­чатается даже в обширных изданиях стихотворений поэта, приведем его полностью:

«Москва и Град Петров (Рим), и Константинов Град — / Вот царства Русского заветные Столицы... / Но где предел ему? и где его границы — / На север, на восток, на юг и на закат?.. / Грядущим временам судьбы их обли­чат... / Семь внутренних морей и семь великих рек... / От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, / От Волги по Евф­рат, от Ганга до Дуная... / Вот царство Русское... и не прейдет вовек, / Как то провидел Дух, и Даниил предрек... » (I; 200). Россия здесь представлена не столько как утес, сколько как вулкан, медленно, но неотвратно захватыва­ющий своей лавой все новые земли. И в этом плане стихотворение несло в себе мало подходившие для реаль­ной политической жизни смыслы.

В частности устремленность к Конс­тантинову Граду — Стамбулу, а то и к Нилу и Гангу.

Как не без горечи отмечалось Боча­ровым в рецензии на третий том со­чинений Тютчева[10], русское воинство достигло берегов Царьграда в 1920 году, но вскоре отправилось на полу­остров Галлиполи, где было полуин­тернировано и гибло от голода. С это­го времени на статус единственной империи (рейха) претендовала Гер­мания, затем были две империи, одна из них, по слову Тютчева, «Красная», а к началу нового тысячелетия оста­лась одна. (И как любая другая импе­рия она тоже постоянно делает шаги от великого до смешного: осуждает, например, экс-империю, используя имя российского адвоката, защищав­шего интересы английского мошен­ника.) Разумных объяснений такого рода проектов просто нет, остается довериться Тютчеву, что подобного рода стихи (как он отмечал в письме к Самарину от 16 мая 1867 года) — все­го лишь плоды «безделья» (VI; 230). Но такого рода «плоды» дорого обходи­лись отечественной дипломатии, вы­нужденной опровергать вымыслы о Завещании Петра до Тютчева и десят­ки документов после него. Написан­ное его пером приходилось рубить очень тяжелым топором[11].

 

Парное к нему стихотворение «Пророчество» содержало указание и на фигуру властителя расширяющего­ся славянского мира. Раздался-де глас свыше, что «возобновленную Визан­тию... осенит Христов алтарь». Сти­хотворение датировалось 1850 годом и публиковалось журналом «Совре­менник» в 1854-м, но одного из геро­ев пророчества — царя Николая I не вдохновили, но ввели в гнев заключи­тельные его слова: «Пади пред ним, о царь России, — / И встань — как всес­лавянский царь!» (II; 14). То ли его не вдохновил призыв «пасть» — хотя бы перед алтарем, то ли он был большим политическим реалистом, чем поэт — и зорче видел трагический для Рос­сии исход Крымской войны, то ли его не привлекал идеал «всеславянства» (не случайно Пушкин гораздо рань­ше констатировал: у нас единствен­ный европеец — правительство). Но он повелел относительно двустишия: «Подобные фразы не допускать»[12].

Остается добавить, что не прошло и пяти лет, как в эпиграмме-эпитафии Тютчев охарактеризовал «всеславянс­кого» властителя: «ты был не царь, а ли­цедей», а в письме к Эрн. Ф. Тютчевой от 17 сентября 1855 года он писал о «чу­довищной тупости этого злосчастно­го человека» (V; 228) (до конца жизни личную неприязнь к Николаю I испы­тывал и Л. Толстой); такой перепад тем­ператур свойствен и другим его оцен­кам. И не случайно: царь считал идеи славянского единства вредными для России и даже революционными, ибо они противоречили принципу легити­мизма. Но на слова о «всеславянском царе» своеобразно отреагировали даже в самой семье Тютчева. Эрн. Ф. Тютче­ва писала П. Вяземскому18(30) марта 1854 года, что эти слова «поразили и испугали всех. Антуанетта (дочь поэта Анна) заплакала от горя — она боится, что теперь славяне не поднимутся на борьбу»[13].

Что касается 1850 года, то в самом его конце Тютчев выразил афорис­тически неразрешимость того, что можно назвать «германским вопро­сом», который удалось скорее разру­бить уже после 1945 года, создав два (а вскоре три) государства: «вместе с Австрией неосуществимо германское единство, а без Австрии Германия перестает быть реальностью» (пись­мо к Пфеффелю 12(24) ноября 1850 года — см. V; 25).

Завершая рассмотрение первой части творческого наследия Тютчева по славянскому вопросу, приведем его современную оценку, данную полито­логом В. Цимбурским. Он попытался — с достаточной корректностью и даже деликатностью — провести некую ли­нию от взгляда Тютчева, что одним из пунктов «Русской географии» является река Ганг, до соответствующих заявле­ний революционных поэтов (погиб­ший на фронте в 1942 году П. Д. Коган писал за два года до смерти: «Но мы еще дойдем до Ганга, / Но мы еще умрем в боях, / чтоб от Японии до Англии / Сияла Родина моя») и современных политиков о том, что именно на его берегах русские солдаты будут мыть сапоги. В своей статье В. Цимбурский отмечал, что к расшифровке его идей сегодня должны применяться методы «политологической герменевтики», поскольку оценочных суждений типа «консервативный утопист», «похити­тель Европы» (согласно П. Чаадаеву), «национальная Кассандра» здесь явно недостаточно[14].

Согласно Цимбурскому, «концеп­ция Тютчева представляет по вре­мени известную демаркацию рос­сийского панконтинентализма»[15]. В конце 1860-х годов поэт именовал Киев «центром и сердцем славян­ства»; вокруг него, казалось бы, оно и должно выстраиваться. Однако, по словам одного из собеседников поэ­та, его же охватывал «зуд перенесения столиц»[16] — и в качестве таковой в первую очередь выступал Константи­нополь (Стамбул)[17].

И все же Тютчев был дипломатом, причем в этом качестве европейцы слушали его очень внимательно. По­тому он защищал интересы «России-1» со всей основательностью, «Россия-2» же была скорее предметом поэтичес­ких мечтаний. Остается добавить: хорошо, если бы они не выражались в стихах, в которых, согласно Цим-бурскому, Восточная Европа (впер­вые идентифицированная с Россией именно Тютчевым) «устами Тютче­ва "законная сестра Запада" говорит брату: "все не твое — мое, а твое — мое же"; раз православие — "единственно истинное христианство", значит весь мир христианский обязан будет стать Россией»[18].

Логика Тютчева, если ее немного спрямить, такова: Запад в кризисе, вы­ход из него — Революция, но ведь она может трактоваться как самоубий­ство цивилизации. Российская импе­рия поэтому спасает Запад ради само­го Запада (нужно лишь добавить: что она и сделала в годы Второй мировой войны), но для этого она должна рас­шириться географически, в частности захватить Константинополь, чтобы оттуда бороться с римским папизмом и германской квазиимперией. Для этого она должна осуществить одно­временно некий Drang nach Westen наряду с движением в противополож­ном направлении Drang nach Osten.

«Весь его геополитический проект оказался попыткой отыскать для Рос­сии "оправдание" за пределами ее ин­дивидуальной истории», — заключает Цимбурский[19]. И даже за пределами ее пространства — отсюда поиски гра­ниц на Ганге, заявленные в агрессив­но-неблагозвучном стихотворении «Русская география», написанном до Крымской катастрофы.

11 Мая 2013
Поделиться:

Комментарии

Потрясение, испытанное Тютче­вым после поражения в Крымской войне, заставило его на несколько лет отойти от внешнеполитических про­блем в поэтических произведениях и политических трактатах. Однако в письмах он не упускал из поля зре­ния угроз России. Еще в начале 1854 года, когда военные действия шли на Крымском полуострове (и во многих других местах по периметру границ России) он писал жене (в письме от 24 января—18 февраля 1854 года): «Теперь, если бы Запад был единым, мы, я полагаю, погибли бы. Но их два: Красный и тот, которого он должен проглотить» (V; 160). Естественно, под первым понимается все та же не­достаточно подавленная Революция. В письме к М. П. Погодину от 11 октяб­ря 1855 года утверждается: «Мое заду­шевное роковое убеждение о насто­ящем кризисе: дело идет не о России одной, а о целом племени» (V; 231) — естественно, речь идет о племени славянском. Эта мысль повторяется и подтверждается в письме К. Пфеффе-лю в январе 1856 года: «...отношение России к Австрии является не просто политическим маневром — это возоб­новление войны между двумя народа­ми и двумя мирами. Ополчаясь про­тив России в настоящем и будущем, Австрия на самом деле покушается на нечто гораздо более великое, более сильное, древнее и основательное, чем даже сама Россия» (V; 236). Итак, Англия и Франция отходят на второй план, главным врагом снова объявля­ется Австрия.

Несмотря на чрезмерный опти­мизм изложенного пророчества (но не прозрения), Тютчев предвидел Крымскую войну и трактовал ее как месть одних императоров (Великоб­ритании и Франции) при недобросо­вестной поддержке других (Австрии) третьему (России) за подавление ре­волюции 1848 года, которая им же угрожала. Для него она — не просто беда, а обнажение судеб России. Боль за нее порождала крайности: Нико­лай I подвергался особому презрению именно вследствие утерянных иллю­зий по этому поводу.

Одним из итогов осмысления Крымской войны было убеждение Тютчева, что у самой России «нет ис­торической жизни без воссоздания самостоятельности для всей славян­ской расы» (V; 230). Война — проти­востояние Наполеона III, на котором был неизбывный грех за развязы­вание Крымской войны, и пока что дружественного России, но не менее агрессивного Бисмарка. Но Тютчев видел глубже: для него и первый, и второй являлись предвестниками за­воеваний уже нового ХХ века, без ка­ких-либо идейных оправданий, но с опорой на беззастенчивую пропа­ганду. Наполеон — политик-демагог, Бисмарк — апологет крови. Тютчев предвидел, что в будущем тон будут за­давать исторические деятели, соеди­няющие эти качества, — и не ошибся. Такого рода политики диктаторского типа заливали в ХХ веке землю в раз­ное время и в разных местах кровью едва ли не по щиколотку, пренебрегая другими ресурсами — тем же взаимо­пониманием и любовью. А ведь отно­сительно их можно сказать словами Священного Писания: «камень, кото­рый отвергли строители, тот самый сделался главою угла» (Мат. 21:42)[20].

Однако как раз они, и в первую очередь Франция, побудили новую угрозу России — польское восстание 1863—1864 годов. Надежды Тютче­ва на примирение России и Польши были разбиты. В 1850-м он писал (стихотворение появилось в печати в 1868 году), излагая еще один вари­ант славянофильской утопии: «Тогда лишь в полном торжестве, / В славян­ской мировой громаде, / Строй вож­деленный водворится, — / Как с Русью Польша помирится, — / А помирят­ся ж эти две, / Не в Петербурге, не в Москве, / А в Киеве и в Цареграде.» (II; 17). В 1863 году было написано второе стихотворение, тон которо­го был куда сдержаннее. Его вызвало совместное выступление Австрии, Англии и Франции на стороне вос­ставшей Польши. (Надо заметить, еще в середине 1850-х годов поляки фор­мировали в Турции свой легион для участия в боевых действиях против России.) Тютчев стремится убедить их представителей, что Россия высту­пает в интересах самой Польши как славянского и в потенции — право­славного государства, части великой империи и всеславянской державы. Для этого-то мы, русские, и «бьемся с мертвецами, / Воскресшими для но­вых похорон» (II; 121 ) — судя по все­му, после похорон 1831 года. Проро­ческий пафос выражен словами «Нет, никогда так дерзко правду Божью / Людская кривда к бою не звала!..» (II; 121 ), хотя, как известно, борцов «за нашу и вашу свободу» поддерживали в России не только революционные демократы, не только умеренные круги, но и небольшие части власт­ной элиты.

Дипломату Тютчеву вряд ли стоило нагнетать антипольские, и антиевро­пейские, чувствования, громко гово­ря о том, что звучит «всемирный клич к неистовой борьбе, / Разврат умов и искаженье слова — / Все поднялось и все грозит тебе, / О край родной! — такого ополченья / Мир не видал с первоначальных дней. / Велико, знать, о Русь, твое значенье! / Мужай­ся, стой, крепись и одолей!» (II; 121). Роль империи как спасителя славян­ства здесь не проговаривается, но подразумевается.

1867 год — время появления круп­ного славянского цикла стихотво­рений в связи со Славянским съез­дом — встречей 81 представителя славянских народов, прибывших в апреле 1867 года на Всероссийскую этнографическую выставку, прохо­дившую с 8 по 15 мая в Петербурге и с 16 по 27 мая в Москве. Опора на славян — предпосылка освобождения России от западного диктата после

Крымской войны и одновременно обоснование нового шанса на всесла­вянскую империю (хотя и не с такими завышенными ожиданиями, как не­посредственно перед этой войной). Это лейтмотив двух стихотворений под одинаковым названием «Славя­нам». (Надо заметить, что и его идей­ный оппонент А. Герцен в 1867 году допускал, что против национального угнетения тех же поляков могут вы­ступать не только революционеры, но и русский царь[21]).

Еще более чем за десять лет до них Тютчев в письме К. Пфеффелю в ян­варе 1856 года подчеркивал, что Ав­стрия — в предвкушении полного краха России после Крымской вой­ны — «своей враждой к России пос­тавила под вопрос независимость всего славянского племени» (V; 236). Ее ободряет в этом намерении Фран­ция, но как раз она вытеснит Авс­трию из других имперских ее земель, по-своему поощряя «Drang nach Os-ten» — продвижение на восток. Все же Австрия рухнет под бременем этого антихристианского дела, «которое не под силу и всему объединенному За­паду» (V; 237).

Первое провозглашает приветс­твие всем славянским братьям «без изъятья» (хотя в конце один из от­сутствующих народов (поляки) срав­нивается с Иудой). Прибывшие — не гости, а свои; они больше дома, чем на родине своей; здесь чтится Сла­вянство. «Хотя враждебною судь­биной / И были мы разлучены, / Но все же мы народ единый, / Единой матери сыны» (II; 176) — именно признание и поддержка этой исти­ны не прощается России Западом. Подтверждение этого тезиса можно найти в речи К. Маркса на польском митинге 22 января 1867 года в Лон­доне — примерно за полгода до Сла­вянского съезда в Петербурге и Мос­кве он вопрошал: «Уменьшилась ли опасность со стороны России? Нет... Ее методы, ее тактика, ее приемы мо­гут меняться, но путеводная звезда этой политики, мировое господство, остается неизменной»[22].

Ему вторил в 1871 году Ф. Энгельс: «Общественное мнение в России, по существу, имеет ярко выражен­ный панславистский характер, а это значит, что оно настроено враждеб­но к трем крупным "угнетателям" славянской расы: немцам, венграм и туркам»[23]. В совместном труде Мар­кса и Энгельса «Альянс социальной демократии и Международное това­рищество рабочих» (1873) отмеча­лось: «Панславизм может принимать различные оттенки, от панславизма Николая до панславизма Бакунина; но все они преследуют одну и ту же цель и все прекрасно согласуются между собой»[24]. Остается спросить: а как же классовая борьба? Она приложима только к Европе?

Тютчев во время написания этой работы лежал на смертном одре; и все же борьба с его идеями продолжалась. Один из ее следов виден в работе Эн­гельса «Эмигрантская литература» (1874—1875), содержащей язвитель­ную полемику с М. П. Погодиным, дру­гом и соратником поэта. Энгельс от­вергает его тезис относительно того, что «Польша, бывшая до сих пор чер­вем, точащим Россию изнутри, долж­на стать ее правой рукой»[25].

Враги в стихотворении четко не маркированы, однако утверждается: «Смущает их, и до испугу, / Что вся славянская семья / В лицо и недругу и другу/Впервые скажет: — Это я! / При неотступном вспоминаньи / О длинной цепи злых обид / Славянс­кое самосознанье, / Как Божья кара, их страшит!» (II; 177). Борются они с этой «карой», опираясь на некую «двойную правду» (на современном языке — двойные стандарты), забве­ние исторической памяти (о трагеди­ях на Косовом — Тютчев неправиль­но пишет «Косовом» — поле и Белой Горе), а также манипулируя раскола­ми в славянской среде.

Второе стихотворение конкретнее представляет одного из врагов объ­единенного славянства, а чтобы отно­сительно этого не возникали никакие сомнения, предваряется эпиграфом: словами «Славян надо прижать к стенке» австрийского политика. Поэт удачно использовал метафору — если не метонимию — стены, подтвердив, что она велика и «упруга, / Хоть и гра­нитная скала, — / Шестую часть зем­ного круга / Она давно уж обошла...» (II; 179). Эту стену не раз штурмова­ли, но безуспешно и с потерями для себя. «Так пусть же с бешеным напо­ром / Теснят вас немцы и прижмут / К ее бойницам и затворам, — / По­смотрим, что они возьмут! / Как ни бесись вражда слепая, / Как ни грози вам буйство их — / Не выдаст вас сте­на родная, / Не оттолкнет она своих» (II; 180). Надо заметить, что символи­ка стены, делившая мир на две части, имела гораздо более длительную пер­спективу и вряд ли завершилась с кон­цом ХХ века.

Остается добавить следующее: ав­тограф стихотворения «Славянам» (1867 год; здесь Россия трактуется уже не как разливающаяся лава, захватыва­ющая в первую очередь австрийских славян, а как стена, которая раздавит любого, кто посягнет на нее и ее сла­вянских друзей), посланный в письме к тому же И. С. Аксакову, сопровожда­ется словами: «Вот вам, любезнейший Иван Сергеич, окончательное изда­ние этих довольно ничтожных сти­хов, уже, вероятно, сообщенных вам Ю. Ф. Самариным. Не смейтесь над этою ребячески-отеческою заботли­востью рифмотворца об окончатель­ном округлении своего пустозвонно­го безделья...» (III; 541).

Хотелось бы эти слова отнести и к большинству политически анга­жированных поэтических творений Тютчева, включая стихотворение «Русская география» (1848—1849). Действительно, и «Завещание Пет­ра I», использованное для идеологиче­ского обоснования войны с Россией в 1812 году Наполеоном, и «Письмо Зиновьева», якобы адресованное бри­танским коммунистам и послужив­шее основанием для антисоветской политики более ста лет спустя, при­знаются фальшивками. Но оно же, как говорится, написано пером (как те же призывы большевистских поэтов и их оппонентов все о том же Ганге...).

Прижать славян к стене призывал не только австрийский политик. Тот же Ф. Энгельс в работе «Революция и контрреволюция в Германии» трак­товал вытеснение славян от Эльбы на восток как следствие физической и интеллектуальной способности не­мецкой нации к покорению, поглоще­нию и ассимиляции своих старинных восточных соседей — того, что при­писывалось как раз России немецки­ми публицистами; не отставал от него в подобных трактовках и К. Маркс. Не очень лестные мнения о славянах со­держались в Полном собрании сочи­нений классиков, но их, как говорит­ся, в упор никто не замечал до конца 1980-х годов — зато потом только их и замечали. Однако данный сюжет наиболее полно был выявлен русским эсером В. М. Черновым в ходе Первой мировой войны. В архивах классиков антиславянских тезисов искать не надо — они все были уже тогда опуб­ликованы. В. М. Чернов в своем трак­тате по этой проблеме достаточно четко определил, что Марксом и Эн­гельсом практически всегда защища­лась политическая линия на подавле­ние славян как «крестьянских наций» во имя «однобокого индустриального социализма»[26]. Это подавление осу­ществлялось в ходе Первой мировой войны с опорой на военную мощь трех империй — Германской, Австро-Венгерской и Турецкой, на что Россия ответила Революцией, свергнувшей все из них вовсе не по Марксу, хотя и во имя марксизма.

Следует особо подчеркнуть, что суждения о сути противостояния не­мецкого и славянского начал привер­женца монархии Тютчева и ее нис­провергателя В. М. Чернова во многом совпадают. Поразительно и другое: еще один ниспровергатель — В. И. Ле­нин также «восторгался его поэзи­ей. совершенно точно давая отчет в его славянофильских убеждениях». Обычно дальше эта цитата — своеоб­разная охранная грамота для творче­ства поэта — не продолжается, а ведь там сказано не менее существенное: Ленин «говорил об его стихийном бунтарстве, которое предвкушало ве­личайшие события, назревшие в то время в Западной Европе»[27].

Добавим и свое наблюдение: в «Тет­радях по империализму» — собранию материалов для книги «Империализм как высшая стадия капитализма» (1916) — Ленин приводил, и доволь­но сочувственно, тезис из «России и революции» Тютчева, что Чехия будет свободной тогда, когда Галиция станет русской, и что австрийские славяне должны ждать освобождения именно от России[28]. Что же касается И. В. Ста­лина, то он не скрывал критического отношения к антирусским эскападам Фридриха (Фрица) Энгельса и Карла Маркса[29]. Критическое отношение к самому К. Марксу было зафиксирова­но в комментариях к опубликованной в «Вопросах истории» его работе[30].

В работе «Внешняя политика рус­ского царизма» — которую можно считать репликой-продолжением опубликованной в журнале «Вопро­сы истории» русофобских изысканий Маркса («Разоблачение дипломати­ческой истории XVIII») — Энгельс пишет, что к началу 1890-х годов «ре­волюция, остановившаяся в 1848 г. на польской границе, стучит теперь в двери России»[31]. Которая в свою оче­редь не отбрасывает своих амбиций, ибо конечной целью России является Константинополь и Британская Ин-дия[32]. Это соображение взято из ра­боты 1891 — 1892 годов «Социализм в Германии»; о ее претензиях к про­движению на восток: через Балканы к Константинополю и Ираку — в ней не говорится. В. И. Ленин же подобные установки вождей марксизма или за­малчивал, или переводил дискуссию в другие регистры.

Обращение к мыслям Тютчева по славянскому вопросу далеко не лиш­нее в XXI веке, поскольку он как поли­тический мыслитель обладал систем­ным видением реалий современного ему мира. В условиях глобализации возникают опасности для сохране­ния национальной идентичности всех, а не только славянских народов. И идея их единства, «спаянного лю­бовью», особенно ярко выраженная Тютчевым, приобретает новые смыс­лы. Рассмотрение идейного наследия Тютчева по славянскому вопросу по­казывает, что именно эти слова дов­леют над всеми его консервативными утопиями, а сегодня они выражают глубинные чаяния всех народов, от­вечая запросам нового тысячеле­тия — если оно останется временем сохранения человечества и развития его лучших начал.

Итак, что побуждает обращать­ся к прозрениям Тютчева, наиболее ярко выраженным в стихотворении «Два единства»? Ответ можно свести к парадоксальному (для историчес­кого текста) заключению: запросу на новые формы политической регуля­ции современной жизни. Как бы ни наивно это выглядело, сегодня такие формы выступают как естественная сила, способная противостоять гло­бальным угрозам. И одну из наиболее жизнеспособных форм Тютчев видел в славянском единении, о котором он предусмотрительно написал: «.а мы попробуем спаять его любовью (кур­сив мой. — Э. З.)».

Согласно Тютчеву, возможно единство в форме Всемирной мо­нархии или Вселенской империи — на основе духовного начала и силы любви. Призвана осуществить его Россия. Но в стихотворении он ста­вит акцент на «мы», включая в него всех, не приемлющих завоеваний и порабощения. Стихотворение тем самым как бы надстраивается над геополитическими проектами ран­него Тютчева, а его мощная объяс­нительная энергия помогает в ана­лизе и поиске способов разрешения вечных вопросов и современного человечества. Поэтому едва ли стоит сверхпоспешно сдавать в архив идею славянского единства (как Рейган вы­бросил на свалку истории идею ком­мунизма). Не закончен поиск продук­тивного союза восточнославянских государств, растет число вариантов европеизма, от которого не уйдут и южные славяне, а в варианте отноше­ния к Евросоюзу проявляются и на­ционально оформленные варианты евроскептицизма38.

В этих условиях призывы Тютче­ва к подлинному единству народов перед лицом глобальных бед звучат особенно убедительно. Стихотворе­ние «Два единства» открывает новые перспективы жизни народов: рус­ского, всех славянских, а в XXI веке — всех народов мира. Альтернатива этому — всеуничтожающее «железо» и неостановимая «кровь». Это один из важнейших уроков, извлеченных из братских чувств представителей славянства, выявленных в творчестве Тютчева.

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-екты

Архив материалов