БУДУЩЕЕ ГОРОДА/БУДУЩЕЕ РЕГИОНА

ЛАБИРИНТ. ЖУРНАЛ СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ №1, 2013     

 

NEXT: БУДУЩЕЕ ГОРОДА/БУДУЩЕЕ РЕГИОНА

 

 

А. Е. Левинтов                                 

ГОРОД БУДУЩЕГО: ОНТОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ

 

Данная статья написана в ходе исследования по теме «Отдаленное будущее и его требования к образованию». Во многом эта работа и статья нацелены на онтологизацию представлений о предстоящем, на креативную, эвристическую составляющую этих пред­ставлений, а, стало быть и неизбежно, на шокирующий эффект для тех, кто видит будущее, как продолженное настоящего или тренд, тянущийся из прошлого.

Будущее всегда контрастно настоящему, и отдаленность будущего определяется не хронологически, а по контрасту и инаковости с настоящим [5]. Будущее не всегда и не во всём вытекает из прошлого и настоящего — оно может приходить из ниоткуда. Настоящее будущее — только из ниоткуда. Мы никуда не денемся в будущем от «проклятых вопро­сов», но сумеем задать себе новые «проклятые вопросы». В будущем будущего будет еще больше.

Город — отражение социальной жизни [2], а потому при обсуждении города буду­щего бесполезно обсуждать архитектурно-градостроительные вопросы до определения со­циальных предположений, ожиданий, проектов, теорий, онтологических представлений. Город, в том числе и город будущего, является саморазвивающейся системой. Если капи­талистический город был такой саморазвивающейся средой за счет денег (Ф. Бродель ут­верждал, что товар в городе продается до восьми раз, вовлекая в свой оборот и людей, и деньги и инфраструктуру), если советский (социалистический) город не имел собственных целей и, следовательно. Самостоятельного вектора и потенциала развития, то город буду­щего будет саморазвиваться за счет своей креативной природы и как креативная, в том числе инновационная среда.

Последней теме и посвящена эта работа.

Город ненаёмных занятий

Со Средневековья мы привыкли к тому, что в городе доминирует наемный труд. После Реформации наемный труд стал не только основной формой занятия горожан — в нем сосредоточилась новая, протестантская этика, воцарился дух капитализма и утверди­лась industria, аскеза трудолюбия: Европа вступила в рыночную экономику.

Однако наемный труд до этого практически вообще отсутствовал. В античных го­родах Эллады, Рима, вообще Средиземноморья и Востока трудились рабы, и, уж, конечно, не по найму. Свободные люди предавались занятиям, за которые, по свидетельству Цице­рона, получать плату считалось зазорно и неприлично. Допускалась также служба: госу­дарственная, городская, культовая — за это не платили, но более или менее адекватно компенсировали потерю времени и сил. Служить богам или Богу за плату выглядело свя­тотатственно, как впрочем, и фараону, царю, басилевску, кесарю, императору и т.п.

В имя наемного труда мы сильно сократили возможности и направления своих не­наёмных занятий, прежде всего семейных. Особенно это коснулось женщин, буквально насильно вытесненных из дома на рынок труда.

Город будущего — это отказ от доминанты наемного труда в таких сферах, как:

—                 семья

—                 хозяйство

—                 творчество

—                 хобби

—                 фриланс

—                 помощь и волонтирство

—                 совместные дела

—                 самообразование

—                 и другие. Превращение наемного труда как источника существования в занятие как интеллектуальную и личностную капитализацию — вот ценностной смысл отказа от наемного труда и аскезы индустрии. Когда мы откажемся от протестантской идеи спасения в наемном труде, только тогда мы и перейдем в постиндустриальное общество [6].

Двадцатый век, а, точнее, технологизация процесса производства, а затем и других процессов, стал веком массового перехода трудящихся в разряд служащих: встроенные в технологические процедуры и операции, люди перестали видеть, ощущать и отвечать за результат своего труда, только за сам процесс труда, измеряемый повремённо (например, почасовой) системой оплаты. Ритмика технологического процесса стала лейтмотивом ор­ганизации всей городской жизнедеятельности, расписаний личной жизни, работы транс­порта, городских служб и бизнесов. Технологизация охватила не только производственную и трудовую деятельность, но и отдых, рекреацию, общественные и интимные стороны жизни.

В этом смысле городская жизнь стала похожа на сельскую, где агроцикл воспроиз­водства (хозяйствования) чётко задает темп и ритм всей жизнедеятельности, вплоть до свадеб, зачатий, рождений и даже смертей.

Мы утеряли в городах столь ценимую нами и столь контрастную физиологии и во­обще биоидности человека аритмию жизни с её спонтанными всплесками, озарениями, вспышками вдохновения, городская жизнь и планировка городов стали уныло монотон­ными, предсказуемыми как приход немецкого трамвая — строго по расписанию. Практи­чески своими городами мы сами стали угнетать собственную креативность и вспыльчи­вость труда и творения [7].

Современный город вернул нас в мужское, хозяйственное время, одеревенился, а нам нужно векторальное — капризное и кокетливое — женское время во всей непредска­зуемости и загадочности подлинно городской, карнавально-маскарадной жизни.

Город будущего должен вернуть нам нашу спонтанность. Город должен быть инте­ресен, а, стало быть, и эстетичен:

«Интересноеэто пограничная категория, она разделяет эстетику и этику. По­этому данное исследование должно будет постоянно вторгаться в сферу этики, хотя, чтобы претендовать на какое-то значение, проблема должна рассматриваться с эсте­тическим внутренним чувством и страстностью

Латинское происхождение «интересного» не вызывает ни малейших сомнений, но это означает, что этимологически «интересное» это то во внешнем мире, что мы впус­каем вовнутрь себя. Внутри нас нет ничего интересного, по крайней мере, нам самим. Как подтверждает вся последующая экзистенциальная философия и литература, основное состояние нашего внутреннего мираскука одиночества, которую можно прогнать или заполнить только творчеством, автопоэзисом, самотворением, нередко преступным.

В связке с сокрытием интерес вызывают, согласно Аристотелю («Поэтика»), рез­кий поворот сюжета (завязка тайны) и узнавание (раскрытие тайны, развязка): узнава­ние является раскрытием, развязкой, сокрытостьэто напряжение в драме жизни. Эти два момента можно также интерпретировать как шаг судьбы и последующее по­нимание нами этого шага.

Несмотря на всю суровость, с которой этика требует явленности, невозможно отрицать, что таинственность и молчание, собственно, и приобщают человека к вели­чию, именно потому, что они суть определения внутреннего. И именно этой сокрытости требует эстетика. Перед Авраамом опять встаёт выбор между этическим требовани­ем на разглашение своих намерений и действий и эстетическим требованием молчания и сокрытия, переживания происходящего в самом себе, неразделённо с другими, экзистен- ционально. Но в творчестве, этом экзистециональном пребывании в эстетике, мы не можем молчать и выражаем себя по этическим соображенияма публичность этого выражения уже вторична, необязательна и несущественна: «у царя Мидаса ослиные уши» сказано в тростниковую трубочку, и не забота сказавшего, что тростинка потом пропела во всеуслышанье» [3].

Город как гарант свободы и одиночества

Существование человека, в отличие от его бытия и бытийствования, проходит в одиночестве и даже покинутости Богом, потому что в единении с Богом исчезает трагиче­ское напряжение экзистенции. Но именно это состояние одиночества и есть свобода. Мы не вторгаемся ни в чью свободу своей свободой, поскольку начинаем обретать свою сво­боду по мере и в глубине своего одиночества. «Свобода одного кончается там, где начина­ется свобода другого» — утешительная чушь, поскольку одиночества не соприкасаются и не пересекаются, поскольку такая свобода слишком социальна для настоящей свободы.

Монашество — вот путь одиночества и освобождения, когда человеком движет не общественный, а внутренний долг.

Современный город полон суеты. Город будущего должен гарантировать горожа­нину сосредоточенность на себе. Как средневековые города спасли для европейцев чуть было не утерянную в сетях феодализма свободу, так и город будущего должен освободить горожан, каждого ото всех других[1][.(Это, разумеется, не отметает принципа средового существования креативного индивида [1].)

Городское общение и коммуникация в городе

Необходимо различать социальное, бытовое, коммунальное общение как обмен но­востями и сплетнями, просто болтовня, пересуды и прочие комфортные и бессодержатель­ные/бессмысленные формы стадности, а также коммуникацию как ресурс мышления.

Общение эгалитарно, коммуникация элитарна. Общение держится в одном хроно­топе и всегда актуально, актуабельно, коммуникация свободна от временных границ и ус­ловностей.

Чем расслабленней и необязательней городское общение, тем напряженней и стро­же должна быть коммуникация в городе.

Общение — одна из ценностей, ради которой и затеваются города, коммуникация— материал градостроительства.

Современный город сконцентрировал среду общения в рабочем, семейном и Интер­нет-пространстве, сам город перестал быть средой общения, а потому и коммуникация утеряла свой градостроительный потенциал: теперь города возникают по поводу чего-то другого (например, промышленного предприятия, порта и т.п.), а не для общения человека с людьми и Богом.

Город как клуб

Общепит, торговля и сервис (например, бани, фитнес-центры, парикмахерские, са­лоны красоты и т.п.) созданы для покупателей и клиентов, а не ротозеев и балагуров, они заинтересованы в проточности посетителей и в скорости выколачивания из них денег. Ра­зумеется. Тут имеются серьезные культурные различия: во Франции можно просидеть с чашечкой кофе два часа, в Америке и России идея фастфуда главенствует: поел — выпил— помылся — постригся и проваливай.

Если в советское время формы клубного необязательного, случайного общения ус­тойчиво существовали: в банях, пивных, очередях, поездах, то теперь эти формы как слу­чайные практически исчезли.

Третье место в городе

В ежедневном маятнике «дом-работа» должна быть точка action crisis, остановка, между конечными станциями жития: вечерний паб, утреннее кафе, парковая скамейка или шезлонг, фитнес-клуб или релакс-клуб, автомобильная пробка, застрявший лифт или хотя бы место для курения.

Чем больше в городе третьих мест и чем они разнообразнее, тем больше город — город, а не архитектурно-планировочное недоразумение.

При этом следует выделять добровольное и вынужденное третье место. Если в паб мы приходим добровольно и потому наша ответственность здесь мало, что значит — дос­таточно соблюдать приличия хотя в самых скромных дозах (в России даже это необяза­тельно), то вынужденное третье место накладывает на нас достаточно высокую меру от­ветственности. Наиболее распространенный вид вынужденного третьего места — соседство: с соседями можно не общаться, но прийти к ним на помощь или проявить сочувствие, соболезнование во время бедствия мы обязаны.

Второе жильё — мечта и реализация своего Я-иного

В городе мы жаждем иметь себе Я-Иного как основного своего коммутанта. Для многих Бог и Я-Иной порой даже совпадают, но если и нет этого совпадения, мы нуждаем­ся в выращивании и воспитании своего Я-Иного. Именно для этого и существует второе жилье: за городом ли, в городе ли, или совсем в другой стране. Мы отправляемся в свое второе жилье и пребываем там и... порой не знаем, какое наше жилье подлинное — первое или второе... или вторые, потому что мы умеем плодить несколько Я-Иных и все они — подлинные. Город будущего существует для нас и для наших Я-иных, у каждого из кото­рых своё жилье и своя подлинность жизни.

При этом Я-Иной может существовать и как некая мечтательная конструкция несостоявшегося Я и несостоявшейся жизни, и реализация этой мечты.

Места маленьких ролей

Сюда же относится и потребность в маленьких ролях, не служебных и не семейных. Эти маленькие роли несомасштабны нашим ежедневным социальным ролям, поэтому мы играем эти роли лишь время от времени, по мере накопления желания сыграть — в корде­балете, миманса, «кушать подано» или коллективной роли толпы. Для этого подходят:

—                 трибуна стадиона

—                 театральный зал

—                 ныне увядшая традиция поездок «на картошку» на одну-две недели

—                 Майдан

—                 что-то иное

Тут много и часто не надо, но надо, чтобы это хоть изредка было, и мы вышли бы из привычного нам эгоцентрического мира и отступили от рампы куда-то поближе к карма­нам и кулисам.

Перисферность

Сегодня значимость человека определяется его достатком/богатством, знаниями, статусом — этого в будущем будет уже мало и всё это будет малозначащим.

Развитие сетевых коммуникаций, постепенная трансформация поло-возрастной структуры населения с пирамиды основанием внизу на пирамиду основанием вверху, раз­мывание иерархий как на государственном уровне, так и в бизнесе и общественных орга­низациях приведет и ментально и организационно к увеличению ответственности каждого члена общества, роли каждого человека, его самооценке и самоидентификации как замет­ному явлению не только для него самого, но и для всех окружающих.

Если в настоящее время основным индивидуальным социальным движением являе­тся лифтинг, продвижение наверх (вверх по образовательной лестнице, вверх по карьерной лестнице, вверх по культуре, вверх по семейному статусу, вверх в профессиональном соо­бществе и признании, вверх по зажиточности, богатству, владению имуществом и недви­жимостью, вверх по лестнице власти, славы, популярности и т.п.), то в обществе отдален­ного будущего это же движение станет горизонтальным, и успех будет определяться тем, как далеко и в каких сферах жизни распространяются коммуникации и влияние того или иного индивидуума, насколько гетерохронен, гетерогенен и гетерархирован, а, стало быть хаотичен («3г-хаос») его мир и насколько он смог его упорядочить («окосмичить») и обра­зумить силой собственного интеллекта, прежде всего, интеллехией понимания ( насколь­ко ему самому и окружающим понятен созданный им космос). Социальной характеристи­кой человека станет его перисферность — созданный и постоянно трансформируемый им мир коммуникаций, связей и влияний. Перисферность станет мерилом успеха и даже ос­мысленности существования большинства.

Протестным, оппозиционным течением этому мейнстриму станет аристократия мо­лчания, откровенное меньшинство общества.

Моды, медианы и нормали городской жизни

Горожанин, в отличие от негорожанина, живет одновременно во множестве культур (этнической, профессиональной, семейной, корпоративной и т.д.), а потому весьма слож­ной координатной сетке норм.

Пространство норм, построенное Ф. Фукуямой [8, 9, 10], дополненное векторами вечные нормы (например, «не убий») — эфемерные нормы (например, кавалер держал да­му справа от себя, потому что на левом боку — шпага, сабля, рапира или другое оружие, а офицер — слева, чтобы мочь отдавать честь, не выпуская даму) может быть представлено следующим образом:

 Нормы представлены законами, обычаями и нравами. Если установление законов имеет свою историю, начиная с законов Солона для Афин (8 в. до н.э.), то обычаи стихий­ны (это то, что встречается на каждом шагу в данном месте и жителями практически не замечается: жители многоэтажек обычно выбрасывают окурки из окон), как стихийны и нравы (моральные обычаи: проституция запрещена, но нравы портовых городов вполне допускают ее). Только это, нравы и обычаи, по мнению Геродота, и стоит изучать в разных городах.

Особенностью города будущего будет то, что нормы, законы, обычаи и нравы жи­тели города будут осознанно устанавливать, соблюдать и изменять сами, не делегируя эти прерогативы власти и властным структурам.

Мода (поветрие или, говоря языком статистики, наиболее часто встречающийся ва­риант ряда, все эти «типичный москвич», «типичный парижанин» и всё тому подобное), а также медиана (значение признака, делящее этот признак на две равные по численности части: пресловутый «средний американец», средний россиянин») в городе будущего про­сто исчезнут, поскольку оснований для описания и ранжирования человека окажется по числу параметров, показателей и признаков сопоставимо с численностью горожан. Нам придется технически, а не на уровне идеологии признать уникальность каждого человека.

 Город как метафора, гипербола и притча

Город будущего — праздничный город. Будни и рациональная скука современных городов должны остаться здесь, в настоящем. Город — метафора (блуждание смыслов и символов, как блуждают туманы по холмам и мостам Сан-Франциско), город как твистер торнадо, только когда этот своеобразный твистер гипербола, огромное преувеличение че­ловека и его талантов, город — притча (поучение и многосмысловое иносказание). Город должен перестать расти и развиваться сам и дать развитие своим жителям.

Инновационная экономика становится экономикой, только, если она формируется как твистер торнадо, только когда этот своеобразный твистер достигает земной поверхно­сти и начинает затягивать в себя среду как материал. Повисший в воздухе, такой твистер очень напоминает «Сколково» [4]: причудливое и безопасное для загнивающей среды зре­лище.

Город будущего — и сам по себе креативная, торнадоподобная среда и твистер, ув­лекающий за собой — в ноосферу — социально-экономический материал региона, страны и мира. 

Список литературы и источников

1.      Войцехович В. Э. Становление средовой парадигмы: от «Cogito» Р. Декарта до сре­ды творения. // Междисциплинарные проблемы средового подхода к инновационному раз­витию. Институт философии РАН. Режим доступа: http://www.reflexion.ru/Library/Sbomic- S2011.pdf

2.      Глазычев В. Л. Город без границ. — М.: Территория будущего, 2011. — 400 с.

3.      Левинтов А. Е. Серен Кьеркъегор. Май 2010. Режим доступа: www.redshift.com/~alevintov

4.      Лепский В. Е. Признаки и последствия недооценки роли средового подхода в инно­вационном развитии и модернизации России // Междисциплинарные проблемы средового подхода к инновационному развитию. Институт философии РАН. http://www.reflexion.ru/Library/Sbornic-S2011.pdf

5.      Никитин В. А., Чудновский Ю. В. Основание иного. — К.: Optima, 2011. — 174 с.

6.      Тоффлер Э. Третья волна. — М.: АСТ, 2010. — 784 с.

7.      Флорида Р. Креативный класс: люди, которые меняют будущее. — М.: Классика- XXI, 2005. — 430 c.

8.      Фукуяма Ф. Великий разрыв. — М.: ООО «Издательство ACT», 2008. — 475 с.

9.      Фукуяма Ф. Доверие: Социальные добродетели и путь к процветанию. — М.: ООО «Издательство ACT», 2004. — 730 с.

10.  Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. — М.: ООО «Издательство ACT», 2004. — 588 с.

27 Марта 2013
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-екты

Архив материалов