Мастер Памяти Василия Белова

 

Информационные агентства сообщили, что: «Инсульт и смерть настигли Василия Ивановича Белова после того, как односельчане разграбили и осквернили церковь в Тимонихе, которую Белов восстановил на свои средства».

Русский писатель Василий Белов - мастер. Он писал удивительную прозу, ясную и чистую, романтичную, тонкую, психологическую. Тут как раз на Прозе. Ру ввели правило выбирать и награждать «народных писателей». «Народный писатель» - звучит анекдотично.

Но можно и поразмыслить над этим странным термином. В СССР были «народные артисты», писателей в этом ранге не было. Хотя вроде были «народные поэты» у разных кочевых народов. Выбирал «народных» не народ, разумеется, а чиновники. Они решали, кто у нас народный, а кто не народный.

Так вот, Василий Белов, выходец из низов, не был «народным писателем», он был просто писатель. Если понимать под «народностью» популярность в массах, то Стругацкие куда более народные, или таким народным был в свое время Юлиан Семенов.

Белов был элитарным писателем. И это была драма пресловутых деревенщиков, к которым относили и Белова. Народ их не особо читал, их читала почвенная русско-советская интеллигенция. Даже с Шукшиным было то же самое. Он служил русскому народу, любил его, боролся за его интересы, но говорят, что даже в его родном селе к нему «народ» относился не очень. Народ не видел себя в его текстах, народ увидел себя только тогда, когда Шукшин снял «Калину красную», мелодраму, когда он «народу» все начал объяснять на понятном для него языке. Не сними он этот фильм, то и не было никакой славы народной у Василия Макарыча.

В любом «народе» есть два народа. Массы, толпа и элита этого народа, в данном случае под элитой я понимаю мыслителей, интеллектуалов, сознательно служащих своему народу. Русский народ холоден к своей элите. Безразличен. Поэтому он до сих пор и не состоялся. Но элита она потому и элита, что ей, может быть, и тоскливо от этого безразличия, но она служит народу не за ордена, а потому что иначе не может существовать.

У Белова не было своей «Калины красной». Хотя его проза по своим художественным достоинствам сравнима с лучшими образцами русской литературы. Белов транслировал крики «sos» уже погибшего русского крестьянства. Все пресловутые «деревенщики» отдавали долги тому великому русскому крестьянскому миру.

Тут надо кое-что напомнить тем, кто все забыл, а многим и заново рассказать, что они помнить и знать не могут. Сейчас ведь стоит написать какие-то критические слова в адрес СССР, как следует мгновенная реакция людей, осатаневших от отсутствия хоть какой-то нравственности в нашей жизни. Стоит написать правду об СССР, как тут же в ответ вой – замолчи, мы не хотим это слушать, наш СССР был хорошим!

Это просто истерика, истерика людей, сбитых с толку.

«Деревенщиков» пробудил к жизни ХХ съезд партии КПСС, на котором осудили культ личности Сталина. Тогдашние думающие молодые люди поняли, что есть нечто… нечто кроме социализма, Ленина, Сталина… Есть нечто, что выше, чем истины, которые внушали тогда молодежи.

Поколение, к которому принадлежал Василий Белов, родилось в 30- годы, никому так коммунисты не промыли мозги, как им. Если предыдущие поколения, либо помнили о дореволюционной России, либо жили еще в исторической России, то эти молодые люди уже не знали ничего, кроме «великого Сталина», партии, коммунизма.

И тут бац по мозгам, человек, которого они считали святым, великий Сталин оказался преступником, мерзавцем. Писатель и русский националист Леонид Бородин в своих воспоминаниях описал, как он пятнадцатилетний ученик училища, у которого портрет Сталина висел над кроватью, после того, как им рассказали что-то о ХХ съезде на уроках, в состоянии неистовства зашел в учительскую и сказал учителям: « Ну кто тут против Сталина?»

Но шок прошел, и молодые люди стали думать, кто они? Зачем они в этом мире? Официальная пропаганда не давала ответы на эти вопросы.

И тогда они отвечали себе – мы русские! И это, прежде всего. Но дальше что? Какие ценности главные?

Василий Иванович Белов – классический представитель русских писателей позднего СССР, он понимал, что Россия и русские – это главная ценность. Но что дальше? Почему у нас такая судьба? Откуда нам на голову свалилось все это – мировая революция, строительство коммунизма, интернациональный долг?

В одном из рассказов Белова старушка, у которой внук погиб в Афганистане, «выполняя интернациональный долг», старушка эта думает в тоске – что за долг такой? Сроду мы никому должны не были?

Вот это и было основное в том настроении русских писателей - мы, русские, никому ничего не должны!

Опять же молодому поколению трудно все это понять. Но в этом славном СССР была постоянная долбежка, промывка мозгов – «вы должны», «есть такое слово – надо!» И мы видим, как эта долбежка возвращается. Под иным соусом, не скажешь же прямо, что: «вы должны делать все, как мы скажем. Потому что мы теперь главные в этой стране». Они теперь за дружбу народов стали опять бороться, и нравственности нас учат.

А тогда русские были должны великому Сталину, что он нас облагодетельствовал своим гением, великому Ленину, великой партии, которая нас ведет, туда, куда считает нужным! Мы были должны мировому пролетариату! Потом пролетариат, когда уж это стало совсем смешно, заменили на «прогрессивное человечество». И мы, русские, должны всем братским народам нашей великой страны.

Что должны? Да все должны! Помогать им, защищать их, создавать им язык, содержать их, вести в светлое будущее.

И это не в укор этим народам говорится, не они это придумали, они тоже жертвы всего этого. Но после этой промывки мозгов у них все равно в головах осталось, что мы им должны.

Как-то еще в начале нулевых общался я с московским бизнесменом, чувашом. Он поддал водки, и начал восхищаться Назарбаевым, какой он молодец! Как он всех пассионарных русских лидеров выдавил из Казахстана, но русское население использует во благо казахского народа. И что вот чувашам надо так же. Заметив мою реакцию, он предупредил мой ироничный вопрос ( не хочет ли он получить пинка под зад и вылететь из русской Москвы в Чувашию) и сказал, что русские на это не имеют права.

- Это почему же? – поинтересовался я.

- А потому что Россия-матушка, она так поступать не может.

И вот такие как Василий Белов стали задавать себе вопросы – а с чего этом мы кому-то что-то должны?

Про Афганистан знать никто не знал, но три мужика – Андропов, Устинов, Громыко – посидели, подумали, и вот уже мы выполняем интернациональный долг в этой стране. Хотя мы выполняли не столько интернациональный долг, сколько доктрину Бжезинского, по которой радикальный ислам следовало направить против СССР. И объективно эти ребята из Политбюро очень сильно помогли американцам.

Русские писатели-деревенщики середины 60-х годов восстали. Это восстание в защиту прав русских было яростным. Не случайно немецкий режиссер-бунтарь Райнер Вернер Фассбиндер включил фильм Шукшина «Калина Красная» в число десяти своих любимых фильмов. Он все понял в этом фильме. Это был бунт!

В этом фильме есть символический эпизод, главный герой, оторвавшийся от своих корней, приходит после скитаний на встречу с матерью, она его не узнает. И он не в силах сказать, что он ее сын. После чего герой рыдает со словами: «Это же мать моя». Мать – это Россия, которую заставили предать, отречься от нее.

Но кто виноват?

Василий Белов отвечал - враги! Это они все сотворили. Он очень не любил масонов и сионистов. Хитроумные идеологи в КПСС и люди в КГБ так объясняли русским патриотам все проблемы страны. Это не хороший русский Ленин виноват, а злой еврей - Троцкий. Это масоны и сионисты плетут заговоры, это от них все беды.

Помню какую-то встречу Белова на ТВ во времена перестройки или даже позднее, он там разоблачал масонов, искренний как ребенок, бесстрашный и наивный.

И какая цель у русских? Восстановить русскую деревню, какая она была, - отвечал Белов.

Сергей Николаевич Семанов нам рассказывал об этом еще на своем спецкурсе, что Белов (они были знакомы) видел рай на земле в русской деревне, такой, какой она была до коллективизации, город для него – это зло.

Когда деревенщики писали свои первые романы, деревня еще была жива, если брать конец 50-х годов и даже начало 60-х, то там проживало больше половины всех жителей России, но она внешне была жива, корни были подрублены коллективизацией.

Василий Шукшин смотрел на мир вроде более здраво, но выражать себя он мог только иносказательно. Последнюю вещь, которую он написал «Степан Разин», иногда называют самой слабой его вещью, но там был назван враг. Кто главный враг всему светлому? Степан Разин, - пишет Шукшин, - слова этого не знал, но понимал – это Государство.

Не про 17 век писал Шукшин, его Разин, это он сам. И он видел враждебность этого государства к русским.

Но по сути, деревенщики не вышли за рамки той психологии и идеологии, которая была у русских крестьян столетия. Не лезьте к нам, в наш мир, мы без вас проживем! Именно эта психология погубила Россию в годы революции и гражданской войны. Крестьяне заняли оборонительную позицию, для них врагом было государство вообще, всякое. Хоть белые, хоть красные – все враги.

Наиболее яркий выразитель идеологии русского крестьянства - Нестор Махно. У крестьян было желание построить свое общество на общинных началах, но кто им это даст? Даже казаки и те не смогли построить и защитить свое государство.

Василий Белов родился 23 октября 1932 года в деревне Тимониха (ныне Харовский район Вологодской области). Выходец из крестьянской среды русского Севера. Его отец Иван Федорович Белов погиб на войне, мать Анфиса Ивановна в одиночку растила детей (в своих воспоминаниях «Невозвратные годы» В. И. Белов подробно описывает всех деревенских родственников). После семи лет обучения в деревенской школе окончил ФЗО, где получил специальность слесаря 5-го разряда, освоил специальности моториста и электромонтера. Армейскую службу в 1952—1955 годах проходил в Ленинграде. В газете Ленинградского военного округа опубликовал первые стихи «На страже Родины», а затем поступил учиться в Литературный институт имени А. М. Горького.

У него была такая же судьба, как у миллионов других русских ребят, все было так же, кроме одного – таланта. Он хотел быть слесарем, журналистом, но ему был дан талант видеть мир в образах.

Но герои его, кто они? Простые, терпеливые жители русской деревни. Белов получил известность со своей повестью «Привычное дело». Главный герой – Иван Африканович Дрынов, повесть начинается с пьянки, Иван Африканович разговаривает с конем:

– Ты вот стоял? Стоял. Ждал Ивана Африкановича? Ждал, скажи. А Иван Африканович чего делал? А я, Пармеша, маленько выпил, выпил, друг мой, ты уж меня не осуди. Да, не осуди, значит. А что, разве русскому человеку и выпить нельзя? Нет, ты скажи, можно выпить русскому человеку? Особенно ежели он сперва весь до кишков на ветру промерз, после проголодался до самых костей? Ну, мы, значит, и выпили по мерзавчику. Да. А Мишка мне говорит: «Чего уж, Иван Африканович, от одной только в ноздре разъело. Давай, – говорит, – вторительную».

Повесть эта печальная, потому что она о жизни в колхозе, о желании Ивана Африкановича вырваться из этой жизни, он даже уехал, пытался начать жить как-то по-другому, но не получилось. Хороший и добрый человек Иван Африканович, но до чего тосклива и пуста его жизнь.

Произведение это получило популярность, потому что автор писал правду о тогдашней жизни русского в СССР. И такая жизнь была «привычным делом» для большинства.

И какое тогдашнее литературное произведение не возьми, везде русские пьют, хотя бы тот же «Последний поклон», в котором у Валентина Распутина пьянство идет почти беспрерывно.

А что делать? Хотя бы не пить. У Белова есть серия рассказов о том, где его герой борется с алкоголизмом. Русская часть СССР просто спивалась, особенно напрочь спивалась деревня. У Распутина есть очень талантливый рассказ « Не могу-у» об ужасе алкоголизма.

Так что делать? Воскресить русскую деревню нельзя. Бороться с масонами? А как с ними бороться, если их и нет? Остается жаловаться начальникам. Вот отрывок из письма, которое подписали 74 русских писателя в 1990 году, адресованное Верховному Совету СССР, Верховному Совету РСФСР и ЦК КПСС:

«В последние годы под знаменами объявленной „демократизации“, строительства „правового государства“, под лозунгами борьбы с „фашизмом и расизмом“ в нашей стране разнуздались силы общественной дестабилизации, на передний край идеологической перестройки выдвинулись преемники откровенного расизма. Их прибежище — многомиллионные по тиражам периодические издания, теле- и радиоканалы, вещающие на всю страну. Происходит беспримерная во всей истории человечества массированная травля, шельмование и преследование представителей коренного населения страны, по существу объявляемого „вне закона“ с точки зрения того мифического „правового государства“, в котором, похоже, не будет места ни русскому, ни другим коренным народам России».

Но кому они это писали? Они жаловались тем, кто все это и проводил в жизнь.

Когда Василий Иванович Белов с трибуны какого-то съезда стал говорить о том, что «демократы» готовятся к захвату власти, что они даже ксероксы получают с Запада, чтобы распространять свои статьи и листовки, поэт Евгений Евтушенко печально в ответ спросил: « А кто вам запрещает пользоваться ксероксами?»

Позднее Валентин Распутин признал, что они думали, что являются духовными поводырями русского народа, а это оказалось не так.

Ибо поводырь знает, куда идет, а они не знали.

Просто не за что уцепиться русскому человеку, не было идей. Сейчас идея есть – русское национальное государство, демократия, как власть русского большинства. Идея есть, но во всю идет реставрация СССР.

Русско-советские люди, которые у власти, и которые на обочине жизни, они упорно хотят воссоздать СССР, это их идея фикс осуществляется даже не осознанно, а в режиме сомнамбул. Воссоздать то, отчего сатанели десятилетиями, что сами же проклинали и над чем сами же издевались.

И вот уже Василий Белов произносит: «Советская власть была нормальная власть, даже сталинская власть, и народ к ней приспособился».

Но людям останутся книги писателя, он знал какую-то тайну:

«… Пишу только ручкой. А потом жена или сестра перепечатывают. Это не только магия, но еще что-то, что трудно понять. Надо писать своей рукой. Мне необходимо непосредственное общение с бумагой, со словом. Когда каждая буква тобой написана. Та же буква "ё", за которую я всегда борюсь. Раньше не зря же писали перьями, и как писали. Все лучшее в литературе все-таки написано перьями. И нам уже такого никогда не написать. Начиная с Библии и заканчивая нашими великими классиками. Пушкин-то перьями писал».

Василий Иванович Белов все-таки восстановил русскую деревню, правда, только в своих книгах. Там она и живет поныне, светлая, нравственная, чистая… как коммунизм, о котором мечтали молодые люди времен юности писателя.

Александр Самоваров

http://www.apn.ru/publications/article27696.htm

6 Декабря 2012
Поделиться:

Комментарии

Кузнецов Анатолий , 6 Декабря 2012
Максим Кантор Т Привычное дело Максим Кантор о главном в жизни Василия Белова Было такое определение: «деревенская проза» - как будто в России есть какая-то проза, помимо деревенской. Чтобы уравновесить «деревенщиков», выдумали «городскую» прозу - хотя таковой в России сроду не было по той элементарной причине, что никогда не было городского уклада. То есть можно было томиться душой в каменном колодце, можно было ужаснуться и поразиться размаху петровского строительства, можно было карикатурить свет и продажность чиновников, - а вот за любовью ехали в деревню. «Черная роза в бокале аи» - это не городская жизнь, это декадентская открытка. Но когда для души надо написать - то «река раскинулась, течет, грустит лениво и моет берега». Не было никакого специального «городского» уклада у Трифонова или Ахмадулиной, была растерянность обиженных служащих. Городские писатели в России имеются: это Достоевский и Гоголь, но их идеал - крестьянский. А уж про других и говорить нечего: Толстой, Чехов, Лесков, Пушкин, Тургенев, Есенин, Шукшин - это деревенская литература в самом чистом виде. Россия вообще была страной деревенской, то есть крестьянской; это качество из нее старательно выкорчевывали - Столыпин, Троцкий, Гайдар - выкорчевывали ради некоей высшей идеи: прогресса. Хотя зачем и куда торопиться, внятно объяснить не могли. Но, в том сезоне носили этот фасон, и им хотелось, чтобы было как в лучших домах. Когда уничтожили деревню полностью, то выяснилось, что деревня есть жизненно важный орган в теле страны - и без деревни Россия не живет. Городской культуры, которой жива Европа, в России почти не было – не было сотен независимых городов, не было ни замков, ни университетов, ни миннезингеров, ни городских площадей, ни бродячих театров, ни университетских школяров. Это отнюдь не значит, что не было культуры. Это значит, что культура иная. Было другое, свое, совершенно особенное - то, что Лермонтов даже и определить толком не смог, пытаясь описать свою странную любовь к отчизне. Народа стеснялись русские романтики: отечественные мужики не слагали упоительных германских баллад. Мужиков стеснялись живописцы, придавая им лирично-пейзанский вид. И родственного чувства к мужику стеснялись почти все, кроме Толстого, – и хотели взамен своей, мужицкой, обрести прогрессивную городскую культуру, но толком не знали, какой именно городской культуры им надобно. А в результате никакая не прижилась: ни петровская, ни сталинская, ни брежневская. Появился синтетический продукт городской культуры и сегодня, но любить в нем нечего - полиэтиленовая культура не создала героя, не слепила образа, не имеет лица. А «крест и тень ветвей» потеряли. И даже не понимаем толком, что именно потеряли. У Белова есть отчаянная страница: Иван Африканович сидит на могиле жены, которой при жизни внимания оказывал мало, и мужика «пластает горе» - без жены, как выяснилось, жизни нет. Эта сцена в точности воспроизводит (интересно, думал ли об этом Белов) стих Исаковского, в котором солдат возвращается с фронта на могилу жены Прасковьи. Неважно, что солдат пришел с войны, а Иван Африканович - пьянствовал; уж как у кого вышло. Важно то, что главное было рядом, но жизнь прошла, и не случилось встретиться. И зачем жил - непонятно. Непонятно: за что воевал - если дома погост. Непонятно: за что пил - если, протрезвев, пришел на могилу. Непонятно, зачем строили лишнее - если при этом убили главное. Так именно произошло с нашей страной. Другая повесть у Белова называется «Все впереди»; мало есть на свете столь точных пророчеств. Повесть эту считали вульгарным пасквилем на прогресс. В книжке описывается, как патриархальную любовь променяли на ничтожную городскую дрянь. Тогда (это написано лет тридцать пять назад) казалось, что характеры ходульны, а конфликт неубедителен. В книге описаны фарцовщики и прощелыги, которые Родину променяют на пеструю дрянь - это выглядело как агитка. Однако все произошло именно так, как описал Белов - и с тысячекратным увеличением. Действительно, все, что любили, потеряли - взамен получили много пестрой дряни. Впрочем, терять - для России дело привычное.
Кузнецов Анатолий , 6 Декабря 2012

Капитолина Кокшенева

Крестьянский заступник

Капитолина Кокшенева об авторе реквиема по деревенской жизни

Он все успел – редкая по полноте жизнь. Родил дочь. Честно прожил всю с жизнь с одной женой - Ольгой Сергеевной. Восстановил храм недалеко от родной деревни Тимонихи и привел в порядок сельское кладбище, где покоится его матушка. Не дал порушиться родовому дому-гнезду. Да и красный угол его избы всегда был, как и положено, отдан Богу. Перед этими иконами молилась его драгоценная матушка Анфиса Ивановна, вложившая в сыночка всю свою любовь честной солдатской вдовицы, потерявшей мужа на Большой и Великой войне за Отечество. А потом и ее сын, годы которого тоже станут клонить к земле, забудет многое и многих, как ненужное в жизни, но вот Отче наш будет помнить до смерти... Он успел подержать в руках семитомное Собрание своих сочинений, последний том которого вышел буквально перед его 80-летним юбилеем, и страницы которого развертывают перед нами его жизнь и жизнь его страны.

Василий Белов вышел из XX века как из «гоголевской шинели» выходили прежние писатели. Из века, трагически разделившего русскую историю и народ на «бывших», и «классово-правильных», «красных» и «белых», на пригодных для светлого будущего сословий и непригодных для него. Среди непригодных было и крестьянство – корень и соль земли русской. Но все же, чтобы взяться за заступничество народное, должно было многое счастливо совпасть. И в тот час русской истории, когда он ушел с легкой котомкой из дома в город, то есть вышел из своего крестьянского сословия, чтоб поднабраться грамотки, да на века оставить их жизнь в литературе, он, бросивший в столицу «учиться на писателя», не знал еще, что в тот час в русской истории многое уже счастливо совпало. В Сибири и на Севере враз возвысились голоса за деревню и ее человека – книги Яшина, Абрамова, Распутина, Астафьева, Шукшина. И голоса-то какие, и интонации-то столь мощные, что слово «деревенщиков» (как их тогда из брезгливости окрестили модные критики, а вышло-то все наоборот: где теперь они, модные?) прожгло насквозь толщу советской официальной литературы – распространилось по всей земле как слово правды.

В 1961 году у Василия Белова выходит книга стихов «Деревенька моя лесная» и повесть «Деревня Бердяйка». А публикация повести «Привычное дело» сделала его знаменитым, хотя тут же появились ретивые интерпретаторы, навязывающие Белову безмерный «обличительный пафос», – они увидели, что «в подтексте повести открывается геноцид, ставший «привычным делом». Другие же, напротив, ехидничали, что беловский Иван Африканович никакой не борец, а просто какой-то «сущестователь». Эти полярные, раздирающие надвое, пристрастные групповые оценки, еще не раз будут сопровождать новые произведения Белова, и тянуть их в свою сторону. А он, с крестьянским упрямством и с природно-северной поперечинкой в характере, будет верно делать свое дело.

Как и рога изобилия «посыплются» его шедевры (правда, как и положено, годы и годы будут уходить на их огранку): «Плотницкие рассказы» (1968) выходят в самом главном литературном журнале – «Новом мире», а потом будут «Бухтины вологодские завиральные», «Повесть об одной деревне», и наконец-то царственно выплывет в люди нарядная книга «ЛАД» («Очерки о народной эстетике», 1982), которая питалась самой потаенной сердечной глубиной писателя, а потому «крестьянская Вселенная» была представлена во всем ее народном космосе: от ватрушки-тварушки до убранства избы и работы в поле и дворе. Крестьянской Русью пахла каждая страница, и каждая буковка была впряжена в обоз национальной жизни.

Конечно, Василий Иванович много писал и публицистики. И не только писал, но вмешивался в дела государственные, если они шли в какую-то далекую от народных интересов, сторону. Стоит сказать, что власти тогда, действительно, не просто слушали, а слышали писателей. Публицистика Белова всегда была горячей, резкой, а уж «перестроечные» - то годы и последующее за ними второе за XX век разрушение страны, он переживал с немыслимой болью. Нужно сказать прямо и со всей определенностью: Белову трудно было признать это разрушительное время, в которое так унижали государство. Ведь он видел в советском государстве не только его «советское тело», но и большое историческое дело русского народа, способного к культуре государственного строительства. Именно поэтому превращать тогда или теперь его литературу и публицистику в оппозиционную России – по меньшей мере, глуповато, а если точнее – подловато. Критицизм писателей-деревенщиков имел одно очень важное качество: они знали меру, они видели «черту погибели», за которую нельзя заходить без опасности уже не вернуться.

Первым произведением большой эпической формы стали «Кануны» - роман вышел в 1976 году, начат же был в 1972-ом. И завершил Василий Иванович свою трилогию «Час шестый» только в 1998-ом. «Кануны» дополнились двумя книгами – «Год великого перелома (Хроника начала 30-х годов)» и «Час шестый (Хроника 1932)». Да, это памятники русскому разоренному крестьянству, реквием навсегда рухнувшей симфонии деревенской жизни с ее повторяемостью и устойчивостью идеала, с ее нравственной связью с землей, на которой Господом заповедано было трудиться. Конечно, Белов прекрасно понимал, что без сманивания крестьянства в город, не была бы возможна индустриализация, не выиграли бы без крестьян и Отечественную войну, но и боль, страшная боль за такой ход истории двигала его пером: он восстал и против «мировой революции» требующей, чтобы русский человек стал каким-то общечеловеком. Он восстал против того, чтобы выйти «из пут национальности… в сферу общечеловеческого» (Н.Данилевский). И написал на века отменные крупные русские характеры – мужиков и баб. Белов крепок своими мужскими типами (семьями Роговых, Пачиных, Мироновых в трилогии «Час шестый»). Впрочем, очень чист и ясен образ Веры, жены Павла Рогова – она навсегда останется крестьянским идеалом русской женщины, как и другой классический лик – пушкинской Татьяны. Оказывается, крестьянский и дворянский национальные идеалы не уж и далеко разошлись…

Василий Белов не любил города-Вавилона. Его роман «Все впереди» (1986) критики сладострастно называли «мещанским». Но перечитайте его сегодня – всё те же типы определяют злобу времени. Писатель никогда не смог понять этой «бесстрашной независимости» городского человека от всего отеческого, как не мог принять хищный городской принцип: всякий человек старается как можно больше пользы извлечь из другого человека…

Он успел написать книги о любимых людях – Шукшине и композиторе Гаврилине, исторические драмы и современные пьесы, отменные киносценарии и чудные рассказы о природе для детей. А болезнь последних лет увела его из литературы, чтобы в страдании перегорели грехи земные…

Вечная память рабу Божию Василию!

А мы постоим за чистоту этой памяти: вот ведь, буквально в первую же ночь после смерти великого русского писателя какие-то журналисты откопали откуда-то очень «эффектный» факт, создающий картинку «особой смерти»: якобы Никольская церковь, восстановленная писателем близ родной Тимонихи, была ограблена и писатель этого не пережил. Не лгите! Не пытайтесь подло «завершить» историю писателя Белова: мол, его же герои, крестьяне, разрушили святыню. Врете! Лет шесть тому назад какие-то проходимцы стащили две иконки. Да и не крестьяне они…

http://svpressa.ru/blogs/article/61686/

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Архив материалов