Трудовая этика старообрядчества и модернизация России в XIX и ХХ вв.

 

От редакции. 9 октября в редакции «Русского журнала» прошел круглый стол «Трудовая этика старообрядчества и модернизация России в XIX и ХХ вв.», организованный совместно «Русским журналом» и журналом «Государство, религия, Церковь в России и за рубежом». Мы публикуем расшифровку беседы.

В круглом столе участвовали: Алла Глинчикова, старший научный сотрудник Института философии РАН, автор книги «Раскол или срыв “русской Реформации”?»; Александр Пыжиков, историк, доктор исторических наук; Александр Антонов, руководитель Информационно-издательского отдела Старообрядческой Митрополии Московской и всея Руси; Александр Кырлежев, публицист, научный редактор журнала «Государство, религия, Церковь в России и за рубежом»;Алексей Устинов, историк; Дмитрий Узланер, доцент кафедры государственно-конфессиональных отношений РАНХиГС, и.о. главного редактора журнала «Государство, религия, Церковь в России и за рубежом»; Михаил Дзюбенко, историк, филолог, научный сотрудник Отдела рукописных фондов Государственного литературного музея; Алексей Муравьев, историк, религиовед, специалист по истории восточного христианства и Византии, публицист, редактор проекта Polit.ru; Юлия Зайцева, корреспондент «Благовест-инфо»; Лев Игошев, хранитель фондов Синодальной библиотеки в Москве; Елена Агеева, историк, научный сотрудник исторического музея МГУ.

Ведущий стола – шеф-редактор «Русского журнала» Александр Морозов.

 

* * *

 

Алла Глинчикова: Я набросала, конечно, свои октябрьские тезисы, но я не собираюсь говорить долго. Мне хочется обменяться мнениями и задать вопросы, так как здесь есть интересные люди.

Тема стола заявлена так: «Трудовая этика старообрядчества и модернизация России». Но я бы хотела говорить не столько о трудовой этике, сколько о социальной этике старообрядчества. То есть, для меня важно, первое, то, какую роль играет – или сыграло, или не сыграло – старообрядчество в социальной эволюции нашего общества. И второй вопрос: перспективы сегодня, то есть поезд ушел или же мы можем говорить о том, что проблема формирования этих ценностей так до конца еще и не решена? Вот мой вопрос, моя проблематика.

Дело в том, что старообрядчество и раскол XVII века совпал с периодом формирования национальных государств в Европе: это конец XVI – начало XVII века. Вообще семнадцатый век, это очень важный момент развития европейского общества, к которому я отношу и Россию. Россия, с моей точки зрения, часть Европы хотя бы потому, что она часть христианской ойкумены европейской. И XVII век – это эпоха перехода от сословно-патерналистских империй к национальным гражданским государствам. Я говорю гражданским, поскольку процесс, конечно, был растянут на несколько веков. Но начало было положено именно тогда. В этом смысле огромную роль сыграл именно переход от патерналистского досовременного типа общества и досовременного типа государственности к современному. Он был связан, во многом, как мне кажется, с трансформацией типа религиозности-морали.

В этом смысле веберовская концепция улавливает некоторые правильные нюансы. Меня часто упрекают в том, что я такой некритический веберианец, это не совсем так. Вебер больше делал упор на значении протестантской этики для действительного формирования капитализма – новых экономических отношений, трудовой этики и так далее. В европейской Реформации я увидела индивидуализацию веры, индивидуализацию морали, необходимые для трансформации общества от патерналистского к обществу современному, в перспективе – гражданскому. То есть, что значит современное общество? Патерналистское общество – это общество, интегрированное извне, интегрированное с помощью политики, с помощью государства. Современное (гражданское) общество – это общество, которое объединено, прежде всего, внутренними связями. Это общество, способное к самостоятельной интеграции, формированию гражданских институтов. Это общество, которое оказалось способно поставить политический вопрос перед существующим типом государственности, и привести к трансформации этой государственности (как это было в случае Английской революции XVII века). Меня интересовали именно эти стороны и русского старообрядчества XVII века, и европейской Реформации.

На какие новые ценности акцентировало внимание старообрядчество, и почему, с моей точки зрения, реализация этих ценностей была бы важна для модернизации российского общества и формирования современного национального гражданского государства в России? И почему срыв в свое время индивидуализации веры в ходе русского раскола привел к сбою вот этого процесса перехода от сословного патерналистского типа государственности к национально-гражданскому типу государственности. Я просто перечислю эти ценности сейчас, чтобы не вдаваться в подробности.

В первой части я буду говорить об общем, в данном случае, что есть общего у старообрядчества и протестантизма, а во второй части я скажу о различиях. Потому что люди, не прочитавшие внимательно мою книгу, иногда упрекают меня в том, что я называю старообрядчество реформацией. Это не так. Я не случайно взяла это слово в кавычки в названии, ни в коем случае я не отождествляю старообрядчество с реформацией. Хотя бы даже потому, что старообрядчество и реформация – были ответами на разные формы кризиса, на разные типы вызова. Но у них есть общее. Я выделю общее и обращу внимание на различия.

На какие ценности обращает внимание старообрядчество, которые в перспективе ведут к трансформации общества от патерналистского к гражданскому?

Первое – это представление о вере, как факторе личной индивидуальной ответственности человека перед самим собой, перед Богом, перед обществом. То есть, то, что я называю индивидуализацией веры, индивидуализацией морали, без которой невозможно формирование внутренних самостоятельных интегративных связей, невозможно формирование доверия, необходимого для внутренней, добровольной, гражданской интеграции общества.

Вторая ценность – это идея универсальности человеческой природы, как мы назвали бы это сегодня. Вообще, и первое, и второе, с моей точки зрения, это не просто старообрядческое, а это действительно истинно христианские ценности. То, что мы забываем сегодня, и то, что сейчас очень важно. Сегодня часто можно услышать, что есть люди достойные образования и иных жизненных социальных благ (их иногда называют «талантливыми» и даже «успешными») и есть люди недостойные, обреченные на нищету, невежество, болезни. За всеми этими доводами как-то забывается о принципе универсальности человеческой природы, заложенном в христианстве. Наоборот, отстаивается принцип, что есть и оправданы, вообще говоря, границы внутри человеческого сообщества вплоть до расового принципа.

А ведь исторически изначально именно этот христианский принцип универсальности человеческой природы, возрожденный в ходе европейской Реформации и был противопоставлен средневековому патерналистскому принципу сословности. С этого шага началось в Европе движение к современным принципам равенства гражданских прав и идее гражданского единства. К сожалению, этот важный христианский принцип, на несколько столетий был забыт в России после исторического поражения старообрядчества. К несчастью, в определенный период нашей истории официальная Церковь фактически санкционировала в России крепостное право, тем самым было по существу дано согласие на отказ от принципа универсальности человеческой природы, превращение человека в вещь.

Третья ценность – ценность социального начала и вообще значение общественного начала в жизни человека. На первый взгляд кажется, что если речь идет о ценностях Модерна, то нужно говорить об индивидуализме. Там, где нет ценности индивидуализма, там нет ценности частной собственности, нет ценности капитализма, нет ценности автономии личности. Но это не совсем так. По-настоящему модернизация это не только реабилитация ценности отдельной личности, но и реабилитация ценности всеобщего в новой индивидуализированной форме. Утрата ценности всеобщего, как личной ценности каждого является не меньшим препятствием для развития современного общества, чем неуважение к суверенитету личности. Поэтому содержащаяся в старообрядчестве идея внутреннего индивидуального долга и ответственности каждого человека за социальное целое и связанная с этим идея ограничителей эгоизма очень важна для трансформации патерналистского общества в современное-гражданское.

Четвертая ценность – это ценность общественного интересане подавляющего суверенитет личности. Мне кажется, это важное преимущество старообрядчества по сравнению, скажем, с тем, как понимался в атеистическом плане коммунистический принцип. Там тоже был принцип похожий – ценность общественного интереса. Но у коммунизма, в особенности, у той формы, которую принял коммунизм в России, не хватало, на мой взгляд, вот этого духовного компонента, способного защитить и обосновать ценность суверенитета личности, неприкосновенность личного духовного и физического начала. В том смысле, что в коммунизме как таковом этот принцип не содержится с необходимостью.

Пятая ценность – защита частного начала, которая начинается с защиты приватного в сфере духовного. Это тоже ценность старообрядчества, ведущая к модернизации.

Шестая ценность – это ценность значения мирской жизни. Но реабилитируется она очень своеобразно, сохраняя при этом особый тип соединения мирского и духовного.

Седьмая ценность – ценность социально-экономической инициативы, социальной вовлеченности. Разумеется, исторически речь шла о старообрядческой общине, а не о крепостническом романовском государстве, которое старообрядцы не принимали. Вот эта ценность тоже присутствует в старообрядчестве. И она очень важна для формирования современного социума. Важно, что «социальность» старообрядчества направлена против идеи безразличия к судьбе ближнего, которая сегодня ошибочно рассматривается, как основополагающая ценность модернизации. Старообрядчество, напротив, соединяет ценность автономии личности с заинтересованностью в судьбе ближнего, в судьбе целого. И в этом был секрет эффективности старообрядческих общин. Благотворительная деятельность старообрядцев, направленная на образование, здравоохранение, социальную поддержку нуждающихся, играла очень важную роль в воспроизводстве той социальной среды, в которой только и возможно современное эффективное предпринимательство.

Восьмая ценность – трудовая этика и связанная с ней идея личного аскетизма. Нам внушают, что гедонизм работает на капитализм, а капитализм означает эффективное общественное развитие. Поэтому модернизацию понимают как нагнетание «эгоизма». Но это не так. Уже Вебер показал, что этика разумного ограничения эгоизма со стороны самой личности, содержавшаяся в идеях Реформации, сыграла не менее важную роль в развитии буржуазных отношений. Аскетизм и сомоограничение способствуют эффективному развитию промышленных отношений не меньше, чем гедонизм. Но особенно важна роль разумного самоограничения в формировании и поддержании новой свободной гражданской социальности.

Девятый момент. Ценность личной порядочности, личной моральности. Здесь я хочу перейти к идее соотношения морали и политики, морали и экономики. Мне кажется, что очень опасно разделение морали и экономики, морали и политики, которое выдается за характерную черту модернизации. На самом деле, это не так. Модернизация – это не разрыв, а, скорее, новое соединение морали и политики, новое соединение морали и экономики. Есть соединение морали и политики патерналистское, а есть гражданское. На самом деле, разделение морали и политики ведет не к модернизации, а к криминализации. Так же, как морали и экономики. Более того, я хочу сказать, что деморализованное общество не способно ни к самозащите, ни к внутренней интеграции, ни к продуктивной деятельности. Оно нуждается в вертухаях, оно нуждается в телохранителях, оно нуждается в службах, которые пресекают коррупцию, которые не могут пресечь коррупцию и погружаются в нее все глубже, и так далее.

Десятый момент. Это идея разделения Церкви и государства. Это не артикулировано в самом старообрядчестве. Но имеется в виду, что государство не должно подменять собой Церковь, что у Церкви и государства разные функции, это разные институты. Это особенно было выражено у Аввакума, когда он критикует Алексея Михайловича и действия Алексея Михайловича. Когда старообрядчество говорит о политике и морали, о духовном начале и начале экономическом, социальном, политическом, здесь, с одной стороны, сохраняется автономность каждого из начал, а, с другой стороны, речь идет о диалоге. Это очень важно. Я обратила внимание, что даже старообрядческие общины, которые возникают после раскола уже, имели двух лидеров. Лидера экономического и лидера духовного. Это тоже, в принципе, очень интересный момент, который для нас сегодня важен и актуален.

Одиннадцатая ценность – идея общности религиозного единства, но не фундаменталистская, а гражданская. Это тоже очень важный момент, очень актуальный для сегодняшнего дня, потому что сегодня пытаются актуализировать вот это духовное единство в фундаменталистском ключе. Старообрядчество дает альтернативу такому политическому фундаментализму, при этом не отказываясь от принципа духовного единства.

Теперь я очень коротко отвечаю на второй о том, что отличает старообрядчество от протестантизма. Протестантизм возникает в ответ на кризис западного индивидуализма эпохи позднего Возрождения, связанный с «гипериндивидуализацией». То есть доведение ценности индивидуализации до того, что происходит у Лоренцо Валла в его работе «О наслаждении», у Шекспира и так далее – до её предела, когда Бог исчезает полностью, растворяясь в личности. Если все естественное божественно, то исчезает критерий моральности. Отсюда знаменитый тезис о морали и политике Макиавелли. То есть Бог как бы растворяется полностью в природе. Это кризис позднего Возрождения, когда уже непонятно, как отличить добро от зла. Потому что если все естественное божественно, то зло тоже естественно. Поэтому задача Реформации была ограничить вот этот гедонистический эгоистический индивидуализм позднего Возрождения, когда Бог растворяется в природе и в человеке. То есть ограничить индивидуализм и эгоизм.

Старообрядчество столкнулось с кризисом XVI века – начала XVII века в России, который был похожна кризис Ренессанса, но он имел прямо противоположную форму. Для нас был характерен иной тип индивидуализации. Не эгоистический, не языческий, скажем, или неоязыческий, не структурный тип индивидуализации, а альтруистический тип индивидуализации, религиозный. И этот тип индивидуализации чреват другой опасностью, которая тоже ведет к деморализации. А именно опасностью наоборот – растворения человека в Боге, а Бога – в государстве. То есть, если ренессансный тип индивидуализации нуждался в ограничении эгоизма, и западная Реформация дала этот новый тип религиозности, то наш тип индивидуализации нуждался, наоборот, в защите индивидуального начала от растворения его в государстве, от растворения его во всеобщем начале и защите Бога от растворения его в государстве. Эту функцию защиты духовного суверенитета личности (как мы назвали бы это сегодня) и взяло на себя старообрядчество в критический момент нашей истории.

При этом симптоматично, что движение вперед, индивидуализация веры, и в том, и в другом случае принимает форму «возвращения к корням». Заметьте, что и Лютер все время говорил, что онвозвращается назад, к подлинному христианству. Но у нас здесь еще один нюанс. Дело в том, что наше христианство, московский вариант христианского возрождения XIV – XV веков, действительно, в силу целого ряда обстоятельств, изначально имело общественную природу в отличие от Европы, где это был отчужденный католический тип христианства, когда общество даже не понимало языка церкви. А затем у нас по мере усиления институтов (государства и церкви) нарастает отчуждение этих институтов от общества, которое и взрывается расколом. Поэтому наше «возвращение назад» – на самом деле было движением вперед. Это было возвращением к изначально общественным корням нашей религиозности, но уже в новых условиях. Потому что тогда в XIV – XV веках доминировала монашеская форма, форма ухода из мира, то здесь в XVII веке – это уже формавозвращения в мир.

Вы заметили, что говоря о социальном значении старообрядчества, я все время акцентирую внимание на эпохе XVII века. И это не случайно. Я не склонна переносить тот конфликт в нашу эпоху. В расколе XVII века я увидела важный срыв в процессе общей социальной модернизации российского общества в очень важный исторический период начала складывания гражданских национальных государств, срыв, который Россия отчасти преодолела (в других формах), а отчасти – так и не преодолела. Самое худшее, что мы могли бы извлечь из этого знания – это вновь разжигать пламя раскола сегодня, когда мы как никогда нуждаемся в диалоге, в развитии.

Я ученый и для меня, конечно, важно рациональное начало. Никто не должен на него покушаться. «Не плакать, не смеяться, а понимать…» И тем не менее, я думаю, новое открытие наследия старообрядческой культуры очень важно для нас сегодня. Мы сами создали условия, когда реальных, объективных рациональных оснований, для того, чтобы считать всех людей в равной мере людьми, просто нет. Нет экономических оснований, нет культурных оснований. Рационально сегодня гораздо легче обосновать обратное, что большая часть людей – это быдло, которое не заслуживает того, чтобы быть гражданами, не заслуживает отношения к ним, как к равным. Поэтому нам в который раз нужно начать с того, чтобы принять без доказательств, что все люди – люди, что все люди не заслуживают того, чтобы быть рабами, не заслуживают того, чтобы быть людьми второго сорта, заслуживают уважения в равной степени просто в силу того, что они люди.Тогда мы начнем выбираться из того состояния, в которое мы попали, а там, глядишь, появятся и рациональные аргументы в пользу такого отношения к людям.

 

Алексей Устинов: Я хочу попытаться сформулировать современным языком те экономические преимущества, которые позволили старообрядческому предпринимательству занять общепризнанные лидирующие позиции в российском обществе в конце XIX – начале XX века. И затем попробую обозначить то, в чем могла бы проявиться этика старообрядческого предпринимательства в современном обществе: что могло исчезнуть, а что, наоборот, могло появиться.

Проезжая по всем хорошо известному Золотому кольцу России, можно его назвать также и «Кольцом кирпичным». До сих пор в Твери, в Ярославле, в Костроме, в Иваново, в Раменском, в Нижнем Новгороде, во Владимире и у нас у Москве сохранились целые микрорайоны – промышленные зоны, где некогда располагались текстильные фабрики, принадлежавшие старообрядческим промышленникам. И до сих пор это та собственность как-то используется, где-то стоит в запустении, где-то до сих пор находится в экономическом обороте.

Что позволило создать этот ударный кулак старообрядческого предпринимательства? Во-первых, следует отметить слияние двух видов капитала: капитала промышленного и капитала банковского, что позволяло существенно повысить эффективность использования средств. Консолидация средств была двух типов: финансово-промышленная группа, контролирующая весь производственный цикл – от добычи сырья до сбыта продукции. Это семейный тип, преимущественно, фамильный. Многие знаменитые купеческие семьи – Рябушинские, Морозовы и др. – своим капиталом управляли именно так. И второй тип – тип инвестиционной группы, характерный для общинного предпринимательства, преимущественно, беспоповских общин.

В материалах исследований старообрядческого предпринимательства – например, в известной монографии Владимира Керова, посвященной конфессионально-этическим факторам старообрядческого предпринимательства в России, – можно обнаружить очень любопытные сведения, соотнесение которых с сегодняшней практикой указывает на весьма передовой характер хозяйственной деятельности. Например, расчет капитализации производился в нескольких видах – с учетом рыночной стоимости активов и по себестоимости. Привлекательным выглядит изучение всей банковской системы старообрядчества – ведь промышленный подъем связан был во многом и с развитием внутреннего кредитования финансовых групп, владевших и производством, и банками, дававшими инвестиционные средства для бизнеса.

Следующий нюанс – это оптимизация логистики. Для старообрядческого бизнеса вообще характерно стремление контролировать все цепочки поставок – начиная от сырьевых поставщиков и заканчивая эффективной системой сбыта. Это и было, собственно, то, в чем старая, феодальная система так и не смогла противостоять развивающемуся капитализму.

Контроль над поставками невозможен без создания мощной инфраструктуры, и в этом можно тоже увидеть революционные вещи даже для сегодняшнего дня. Предприниматель-старообрядец организовывал производство там, где жили его рабочие. Он не собирал разорившихся крестьян, как это было в той же Англии или Германии. То есть не деревня переселялась в город, а город рос там, где были села. Кроме этого, сама структура производства переформатировалась, обеспечивая сравнительно небольшие издержки на содержание. Купцы вроде Рябушинских могли иметь отдельные циклы и в Москве, и во Владимире, и в Костроме. Никакой помещик и никакое государственное предприятие не могло обеспечить такой рыночно ориентированной гибкости построения производства.

Для старообрядческих предприятий характерна конфессиональная общность: но не за счет того, что всех взяли из какого-то села в Москву перевели, но перенос производства туда, где есть рабочая сила. Все знаменитые подмосковные промышленные города, например, Богородск, Раменское – это же все именно развивалось за счет мощных мануфактур. В той же Костроме до сих пор стоит целый промышленный микрорайон, напротив Ипатьевского монастыря. Следует так же отметить стремление старообрядческого предпринимательства к технической и культурной модернизации, направленной на повышение конкурентности. И эта модернизация была совершенно, я бы сказал, модернизацией XXI века. Потому что она отталкивалась от рынка покупателя. Всем, кто знаком с менеджментом, маркетингом, знают, что рынок вообще по характеру потребления, так или иначе, делится на рынок продавца и рынок покупателя. Так вот, старообрядческое предпринимательство изначально ориентировалось на то, что надо делать самый лучший товар по самой лучшей цене. Стоит отметить и очень современно и привлекательно выстроенную систему сбыта. В ней находились места и для крупных покупателей – как сейчас скажут, дистрибуторов, и для мелких оптовиков. То есть, это была современная сеть и сбыта, и реализации продукции, которой сейчас было бы неплохо поучиться. И самой технологии организации бизнеса. Роль и значение модернизации в старообрядческом предпринимательстве, как отмечает тот же Керов, следует исследовать самым внимательным образом.

Следующим отдельным пунктом я хотел бы выделить особое отношение к человеческому капиталу. Потому что старообрядческое предприятие было все полностью предприятие крестьянское. Купец старообрядческий – это просто богатый крестьянин, который выделился за счет определенных каких-то качеств, за счет оборотистости, за счет умения создать свое собственное дело. И в отношении к этому человеку со стороны его подчиненных – именно подчиненных, но никак не рабов или слуг – соединялись в себе как моральный авторитет, так и авторитет управленческий. Старообрядческие руководители всегда обращали внимание на то, чтобы их служащие, их рабочие жили и работали в более комфортных условиях: этого требовала именно этика предпринимательства. Строились пансионаты, при них открывались больницы, школы, библиотеки. Царское правительство видело для себя в этом даже определенную угрозу, потому что существовало специальное распоряжение, запрещавшее старообрядцу быть учителем.

Особое отношение к производству, к собственности, к товару, к тем людям, создающим и потребляющим эти товары, позволило старообрядчеству стать выдающейся экономической силой. Это отношение определялось этикой, восходящей к эсхатологическим настроениям, представлениям о конце света, о том, что если в мир пришел антихрист, то нужно как-то спасаться даже в этих условиях – воцарившегося антихриста. И старообрядчество давало, в первую очередь, возможность спасения через труд, через занятие человеком своего повседневного времени таким образом, чтобы исключить по возможности все связанное с греховностью.

Купцу-промышленнику на исповеди, как отмечают исследователи, священник задавал даже особый вопрос, связанный со своевременностью выплаты зарплаты. Потому что удерживание зарплаты являлось стяжательством, а стяжательство – это лишение имущества, то есть грабеж. И за утвердительный ответ на этот вопрос купец лишался причастия. Очень важно, что таким образом среда сама себя контролировала. Сейчас это кажется практически невозможным, помятуя о том, какие проблемы существуют сейчас во взаимоотношениях общества и власти. Со стороны отдельных представителей современной православной церкви так же раздаются возгласы о присутствии в мире нашем антихристовой силы и проявлению ее через фигуры, скажем, Навального и Удальцова. Но если у старообрядчества в XVIII веке этот образ был персонифицирован в образе Петра I, фигуры крайне противоречивой для всей русской истории, то здесь это какие-то активисты Навальный и Удальцов – фигуры ну никак с Петром не сопоставимые.

Если же представить, что было бы, скажем, в случае ориентации современного предпринимательского сообщества на принципы старообрядческой этики, то можно сделать ряд интересных, на мой взгляд, предположений.

Первое: очевидно, что не было бы такой серьезной зависимости от заемных средств. Система кредитования, которая навязывается обществу в виде дешевых кредитов, мол, пользуйся сейчас, а заплати потом – вот этого пузыря не было бы. Когда человеку предлагают расплачиваться втридорога за какой-то телефон – это просто бы исчезло.

Второе: не было бы такого количества гастарбайтеров. Понятие о национально ориентированном предпринимательстве предполагает, что в твоем промышленном цикле участвуют представители твоей страны: ты связан с ними общественным договором. Ты даешь рабочие места с достойным уровнем оплаты, сотрудники отплачивают тебе качественным и профессиональным трудом. В условиях безработицы это основа для очень серьезного общественного договора. Наверное, девяносто девять процентов всех рабочих на старообрядческих заводах были именно русские старообрядцы. Это не значит, что все остальные были плохие. Нет, просто старообрядческий хозяин принимал на себя заботу о тех, кто у него работает. Рябушинский в своей известной книге пишет о том, что все проблемы, все потрясения начались тогда, когда, как он говорит, «перестали спрашивать себя, а за что мне эти деньги»? Ведь для середины XIX века и для его третьей четверти характерно было понимание, что деньги даны в управление. Это не просто мои собственные деньги, это совершенно иное отношение и к деньгам, и к власти денег, и к тем людям, у которых эти деньги были.

Третьим пунктом я бы выделил, что совершенно иначе развивалась бы удаленная работа и вообще взаимодействие людей. Процессы глобализации протекали бы значительно менее агрессивно и куда более интенсивно.

Далее – с точки зрения ведения финансового учета, конечно же, доминировал бы «белый» учет, а не какие-то, как сейчас принято, серые схемы. Потому что старообрядческий финансовый учет по тем исследованиям, с которыми я знакомился, был выстроен чуть ли не образцово. Я читал записку, которую подали Морозову о рынках Закавказья, так это просто образец современного стратегического маркетинга, сотрудник побывал в Баку и Ереване и доложил на сорока типографских страницах о том, что нужно делать и как себя вести для вхождения на этот рынок.

Этот консультант, говоря современным языком, приводит примеры из печати, где представители власти говорят, что, мол, нужно вообще снять всю эту торговлю, мы на контрабанде больше заработаем. Похоже, что уровень мышления что тогда, что сейчас, у отдельных представителей власти был совершенно характерным для коррупционера.

В чем я вижу разницу типов мышления? Мне кажется, самое главное – это та ответственность, та этика, которая предлагается старообрядческим движением. Для старообрядчества характерна, в первую очередь, личная ответственность за то, что ты делаешь, за твой собственный мир. Тогда как этика «никонианская» больше склоняется к тому, чтобы увязать человека с государством, чтобы привязать его к руководителю, вождю, царю, государю, президенту, сделать его зависимым от чего-то такого, что им, в принципе, не контролируется, что он не может никак изменить. Вопрос предпринимательской этики – это вопрос что более ценно – человек или общество, личность или государство. Старообрядчество ответило однозначно в пользу ценности человеческой личности, ее неприкосновенности, ответственности личной за себя и за то, что тебе дано в управление и распоряжение.

 

Александр Пыжиков: Я со своей стороны хочу остановиться только на некоторых моментах того, что прозвучало, что-то попытаться дополнить в том же русле, как мы прослушали эти выступления.

Во-первых, здесь невозможно не согласиться, что старообрядчество в России – это своего рода такой стержень, вокруг которого разматывается вся российская история вплоть до семнадцатого года и дальше. И в советский период. С чего все началось? Я всегда, когда говорю об этом, начинаю с одного принципиального момента. Религиозный раскол. Это участь никого не миновала, он был и в Европе, он был и в России. Но только существует одна принципиальная разница. Последствия этого религиозного раскола различны в Европе и в России. В чем они различны?

В Европе вся эта столетняя резня закончилась, как вы знаете, миром, по принципу чья страна, того и вера. Вестфальский мир, как известно, сформулировал этот принцип. Но самая главная особенность последствий религиозного раскола в Европе, что противоборствующие стороны, если вы взглянете на карту, разошлись по различным государствам. То есть, по разным квартирам, если можно так сказать, по религиозным квартирам.

Где-то абсолютное большинство протестантов, где-то абсолютно большинство католиков. Это очень важно. Вся Европа как раз с XVII века представляет именно вот такую карту, если говорить с религиозной точки зрения.

У нас, давайте сразу же перейдем сюда, совершенно принципиальное отличие этих последствий нашей резни, которая также длилась длительное время, как и в Европе, правда, чуть позже.

 

Александр Антонов: Только у нас не взаимная резня все-таки была.

 

Александр Пыжиков: И здесь что получилось? Итог получился принципиально иной. Мы не видим возникновения двух государств. Государство осталось одно. В одной квартире остались жить две группы людей, которые подрались, одна побила другую. Как вы думаете, это как-то скажется на психологии двух групп людей, если их поселить вместе после вот такого побоища? Также, если это перенести в масштабы общества, то же самое мы видим в России. То есть, отсюда берут истоки российской специфики, о которой сейчас не говорит только ленивый. Это очень принципиальный момент. От него, как мне кажется, надо отталкиваться, чтобы идти дальше и рассуждать о роли старообрядчества в истории России. Давайте обсудим это хотя бы контурно, насколько это позволяет время.

Совершенно верно, при Екатерине II практически происходит формирование российского внутреннего рынка. Мы знаем, что при Елизавете I были убраны таможенные барьеры, и Сергей Соловьев, историк, восхищается тем, что Елизавета доделала дело Ивана Калиты, она экономически собрала Русь. То есть, фактически с Екатерины II, поскольку Елизавета скончалась, сформировался вот этот внутренний рынок.

Кто его формировал?

ПОЛНОСТЬЮ - http://www.russ.ru/pole/Trudovaya-etika-staroobryadchestva-i-modernizaciya-Rossii-v-XIX-i-HH-vv

 

28 Ноября 2012
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-екты

Архив материалов