Я был «повивальной бабкой русского рока», и о лучшей участи для себя не мечтал

Еще летом этого года мировая музыкальная общественность с большой помпой (юбилейные переиздания, новый ремикс, сотни публикаций) отметила 50-летие выхода в свет легендарного «концептуального» альбома Битлз «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера». Мировой релиз эпохального произведения (май—июнь 1967 года) точно совпал с моим 12-летием. «Сержант Пеппер» не самая любимая моя пластинка — даже в дискографии битлов! Но существенную роль в моей личной истории она сыграла. Фактически, с нее началась моя, если можно так выразиться, профессиональная деятельность.

 

Дело было так. Учился я тогда в школе при советском посольстве в Праге. И у нас в школе была бит-группа — The Whirlwinds («Вихри»). Саша Костенко, Толик Соколовский, Коля Борисов (умер), Дарко и Ивица из Югославии, Янек из Польши. Еще летом они решили выпускать рок-журнал, назвали его New Diamond, и пригласили меня туда корреспондентом. Я был моложе всех на 2—3 года, но неплохо говорил по-английски и пылал энтузиазмом. Взял себе псевдоним MacHolden — в честь своего любимого литературного героя, Холдена Колфилда из «Над пропастью во ржи».

В сентябре 1967 года, едва начались занятия, мы выпустили первый номер. (Всего их вышло около сорока, каждый тиражом в единственный экземпляр. Штук пять, включая самый первый, у меня сохранилось). И вот там, на первой странице (всего было 4—5 страниц формата А4) имеются две мои заметки, написанные от руки мелким почерком на бумаге в клетку. Одна — что-то вроде редакционного вступления: что начинает выходить такой-то журнал, где мы будем знакомить вас с новостями биг-бита, кино и прочей прекрасной жизни. А вторая — информация о новейшем альбоме The Beatles! Поскольку послушать я его к тому времени еще не успел, речь шла, в основном, об обложке, старинных костюмах и, вообще, изменившемся облике отрастившей усы и бороды английской четверки. Так я вступил на скользкую дорожку музыкальной журналистики. И было это ровно полвека назад. Золотой юбилей, будь он неладен.

Пять лет спустя, осенью 1972 года, мы с тем же другом Сашей Костенко из Whirlwinds стали первыми в Москве (подозреваю, что и в России) диск-жокеями. Молодежный досуг происходил на 4-м этаже главного здания МГУ в кафе физфака. Формулу дискотеки мы придумали необычную, но максимально отвечавшую культурным запросам тогдашней передовой публики: сначала я час рассказывал о своих любимых группах (естественно, западных и «подпольных»), а потом — несколько часов диких танцев под рок и фанк. Иногда к нашим вертушкам подгребали несведущие студенты и просили выдать им понравившиеся диски; мы объясняли, что диски наши личные и стоят на черном рынке по полтиннику. Студенты разочарованно отходили, приговаривая: «А мы думали, что дискотека — это как библиотека…»

АКТ в Екатерибурге. Фото: Александр Мамаев / URA.RU / ТАСС

Надо сказать, что к тому времени я научился (не знаю уж, как) неплохо писать — мои школьные сочинения по литературе выигрывали городские олимпиады, да и друзья по переписке хвалили слог. Так что рассказы о героях рок-музыки звучали очень гладко. На это обратила внимание заглянувшая однажды к нам на дискотеку корреспондент журнала «Ровесник» и аспирант Института мирового рабочего движения Ира Куликова. «Я знаю, кому ты очень нужен!» — воскликнула она и свела меня с редактором «Ровесника» Наташей Рудницкой. Это было, как говорится, судьбоносное для меня событие. Шел 1974 год, мне было 19.

За статьи в «Ровеснике» платили 80—90 рублей. Для сравнения: за дискотеки мы получали 25 рублей, из которых 20 уходило на такси с аппаратурой и вермут-портвейн для себя и девушек. Сорока рублей стипендии я, как очень плохой студент, не получал со второго курса вообще. А новый альбом, скажем, Led Zeppelin стоил у друзей-контрабандистов не меньше шестидесяти. Такова была жажда приобщения к чуждой культуре.

Очень быстро я стал очень известен. Особой своей заслуги я в этом не вижу: просто я был первым, кто стал у нас регулярно публиковать статьи о роке, не называя его при этом ни «обезьяньей музыкой», ни идеологической диверсией. Кроме того, прекрасно знал матчасть и грамотно писал. Постоянно сталкивался с тем, что читатели представляли меня кем-то совсем другим — матерым журналистом-международником, высокообразованным музыковедом, не вылезающим из-за границы кагэбэшником. Когда выяснялось, что пресловутый «А.Троицкий» — это вчерашний тинейджер, без музыкального диплома и никогда не бывавший на Западе, народ удивлялся. Мне просто здорово повезло. И надо ли говорить, какие это были счастливые годы? Когда я разводился со своей первой женой Леной (она оставалась хиппи, я уже стал панком), ее единственным требованием было, чтобы я не писал глумливых статей об ее любимом музыканте Клаусе Шульце.

А дальше все пошло еще интереснее. Странным, даже не лишенным абсурдности аспектом моей работы было то, что до, примерно, 1980 года я сочинял статьи исключительно об иностранных артистах. При том, что никогда не видел их живьем, не знал лично и не общался, а до появления видео (начало 80-х) не имел возможности даже смотреть видеозаписи! Была в этом фундаментальная ущербность, которую я пытался компенсировать за счет штудирования бессчетных интервью, препарирования текстов песен и лихости стиля. Музыканты-соотечественники — хотя со многими я дружил — как объекты журналистики меня не интересовали.

Все круто изменилось на стыке семидесятых и восьмидесятых, когда я открыл — сначала для себя, а потом и для многих других, — ленинградскую «новую волну». Гребенщикова, Майка, Цоя, Свина. Моя журналистская история приобрела новое измерение — личное, живое, общенческое. А моя жизнь, как гласит известное клише, «наполнилась новым смыслом». Этим новым смыслом стало служение талантливым людям. Я вдруг понял, что нет для меня занятия более кайфового, чем поиск и помощь неизвестным талантам. А сколько их обнаружилось тогда! Вслед за питерской россыпью обнаружились и свои, московские, — Мамонов, Шумов, Хавтан с Агузаровой… Венец всего — Саша Башлачев. Эти годы — первая половина восьмидесятых — были самыми — счастливыми, яркими, драматичными, — скажу так: важными в моей жизни. Я был «повивальной бабкой русского рока», как выразился покойный поэт Леша Дидуров, и о лучшей участи для себя не мечтал.

Рок тогда подвергался максимальным гонениям со стороны всех: от мусоров до советских композиторов. Я пребывал под строгим «запретом на профессию» и денег хватало только на проездной,

но все это не имело принципиального значения, поскольку накатывала волна великих талантов и миллионы молодых людей по всей стране жаждали этой волны, как манны небесной. Да, «время колокольчиков».

Восьмидесятые — пиковый период рок-журналистики в России. Не столько даже в плане ее качества (девяностые в этом смысле были, может быть, и не хуже), сколько количества и востребованности. Рок-самиздат с началом гласности плавно перетек в малотиражные «фанзины» и альманахи, каждый областной и городской рок-клуб обзавелся своим бюллетенем. Появилось множество авторов с литературными способностями. Моей околомонополии пришел полный кирдык — и слава богу! Всю вторую половину десятилетия я писал книги (две штуки: «История рока в СССР» и «Тусовка», до сих пор не вышедшая на родине), которые выходили по всему миру, вплоть до Штатов и Японии. Оказалось, что это приятнейшее занятие, и вкус к сочинению «малых форм» — статей о музыке — ко мне так и не вернулся. Тем более что и музыка стала не той, и возможностей развернуться в девяностые годы стало куда больше: радио, ТВ, глянец.

Русская рок-сцена начала 90-х — это выжженная земля. Многие лучшие ушли из жизни, многие эмигрировали.

Протестная антисовковая повестка дня изжила себя, былые всесильные враги (комсомол, минкульт, КГБ) сгинули, признания за границей не случилось, родная аудитория изменила рокерам с попсой.

Я тоже предпринял попытку бегства: журнал Playboy, политическая колумнистика. Но любимая музыка продолжала держать крепко: теперь, правда, она не водила рукой с пером, а заставляла болтать на камеру и в микрофон, устраивать концерты и выпускать пластинки. Чем «танцевать об архитектуре» («Говорить о музыке — это то же самое, что танцевать об архитектуре» — популярный музыкантский афоризм, авторство которого приписывается Фрэнку Заппе), я стал вести разностороннюю практическую работу по продвижению в меломанские массы передовой качественной музыки — преимущественно, зарубежного происхождения. На это незаметно ушла вторая половина юбилейного срока — последние 25 лет.

Ситуация постоянно менялась — и не в лучшую для меня сторону. Музыка медленно, но верно сдавала свои позиции на авансцене, отодвигаясь в тень интернета, мультимедиа, компьютерных игр и прочих порождений «цифровой революции». При этом парадоксально количество производимой и слушаемой музыки только растет, но качество внимания к ней — падает! Из главного блюда музыка превратилась в гарнир, из картины маслом — в обои, из переживания — в фон… Соответственно, заинтересованные «меломанские массы» заметно редеют, уступая место равнодушным потребителям в наушниках сквозь игры и эсэмэски. Выживет ли музыкальная журналистика в новых условиях? Думаю, что да. Во-первых, чисто технически: потребность в авторитетной навигации по музыкальному интернету сейчас высока, как никогда. Кому, как не журналистам/блогерам этим милым делом заниматься? Формат, правда, совсем иной — никакой аналитики и эссеистики, все должно быть максимально компактно и практично. Во-вторых, вялое влачение нынешней музыки во многом связано с тем, что давным-давно сцену не озаряли молодые гении и настоящие буйные. А это может случиться — и тогда многое изменится!

А пока что участь музыкального журналиста «старой школы» примерно такова: учить студентов (с удовольствием делал это на журфаке МГУ 13 лет, пока не был отставлен); писать книги (пишу); услаждать слух музыкальных меньшинств уникальными радиопрограммами (Радио Imagine, Музыка на «Свободе»). Теоретически, наверное, где-то есть платформы и для основной профильной деятельности — публикации серьезных статей о музыке. Но я человек избалованный, даже испорченный читательским вниманием — мой авторский драйв увядает, если я не чувствую конкретного интереса. (Поэтому, кстати, и в стол никогда не писал.) Так вот, означенного интереса я почему-то не ощущаю. Может, очерствел? А может, и нет. Но все как-то ровно, душно, равнодушно.

За последние годы болото музыкальной жизни всколыхнулось всего несколько раз: когда ушли в мир иной Дэвид Боуи и Леонард Коэн, и когда присудили Нобелевскую премию Бобу Дилану. А так меня чаще всего вспоминают в связи с: песенным конкурсом «Евровидение», запретами на выступления артистов в России, Украине, Балтии, очередными «прощальными» гастролями каких-нибудь вконец обедневших ветеранов рока, веселыми приключениями группировки «Ленинград».

К «рождению трагедии из духа музыки», как говаривал Ницше, и прочим глубинам и возвышенностям все эти поводы, разумеется, не имеют ни малейшего отношения. И вот тут впору завыть в голос: «Где мои 17 (19, 25) лет?! Ведь когда-то я писал нетленку про Башлачева и Курехина! Про Джона Леннона и Джима Моррисона!» А эхо ответит: «На!.. На!!. На!!!»

https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/02/74778-ya-byl-povivalnoy-babkoy-russkogo-roka-i-o-luchshey-uchasti-dlya-sebya-ne-mechtal

 

3 Декабря 2017
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-КультурМультур

Архив материалов