О. Александр Мень, 9 сентября

 

 

 

Ровно четверть века назад погиб отец Александр Мень.

Почему-то практически все, кто его знал, стараются употреблять именно слово «погиб». «Ты не слышал, чем там все-таки закончилось следствие?» — «Нет, я не следил. Сперва были какие-то путаные сообщения, а потом мне неинтересно стало». Так говорят даже люди, которые в других обстоятельствах не прочь поболтать о заговорах КГБ. Ну ясно же, что убил сумасшедший. Запутался и убил. Собственно, и Немцова заказал ненормальный человек, и Кашина, и всех их; убийца всегда сумасшедший, и оставим эту тему. Только вот почему-то особенно ясно это становится именно с этого угла зрения: так выглядят убийцы в контексте фигуры Александра Меня.

Мне позвонили около полудня. Не помню кто, да и тогда, скорее всего, не понял; женский голос, без слез, скорее как очень тихий крик. «Отца Александра убили топором». Потом уже, когда приехал в Новую Деревню (г. Пушкино под Москвой), выяснились какие-то подробности. Это было воскресенье, прихожане собрались на службу в Сретенскую церковь. «Прихожане» — это, конечно, очень условный термин; таковыми считали себя, видимо, несколько тысяч человек из Москвы и даже всего мира (по переписке). Он-то прикладывал все усилия, чтобы ввести эти отношения в приличные рамки «пастырь — паства», но со стороны «прихожан» это часто было больше похоже на отношения поклонников и знаменитости, в диапазоне от попыток неуклюжего панибратства до откровенного мифотворчества и культа личности. Наверное, это немного тяготило его и явно мешало в работе. Или в «миссии». В общем, в том, что он делал на этой земле.

Ну так вот, прихожане, как обычно, собрались в церковь в то воскресенье, когда служил другой священник, а отец Александр должен был исповедовать — это была, кроме всего прочего, такая институционализированная возможность поговорить с ним, ради чего не зазорно было проделать двухчасовой путь из Москвы на электричке и автобусе. Но он почему-то не приехал. А потом все узнали, почему он не приехал: его ударили топором на тропинке, ведущей к электричке.

Что было потом, я помню довольно смутно: ночь, гроб в середине полутемного храма, в нем тело с накрытым лицом, все по очереди читают Евангелие, как это положено над усопшим священником, ночная дорога к одной из ближайших дач, где можно поспать пару часов. Утром 11 сентября — похороны. Странная суперпозиция двух ощущений: потери и праздника. За праздник было как-то неловко, но вот ничего нельзя было с этим поделать, не прогнать. Христианские богословы обожают теоретизировать по поводу подобных парадоксов, но мы не станем.

Я вообще терпеть не могу всякую мистику, но вот сейчас буду, как чувствительная барышня, обсуждать «смутные ощущения». Так вот, смутное ощущение таково, что в день 9 сентября 1990 года что-то переменилось в жизни и истории (ну, бывают такие дни, их на самом деле, видимо, немало). Тогда, если помните, в Москве были талоны на сахар и сигареты, а той осенью появились очереди за хлебом. Было общество «Память», да чего только тогда не было. В общем, по «смутному ощущению», была пройдена какая-то низшая точка истории. Если от меня потребуют назвать точную дату, когда история вышла на другой курс, я, наверное, назову 9 сентября.

Приведу здесь слова еще двух людей, знавших отца Александра. Михаил Завалов, психолог, учитель школы «Ковчег», специалист по работе с детьми с особенностями развития.

«В воскресенье 9 сентября 1990 я приехал на службу в Новую Деревню, где служил о. Александр Мень, который, к удивлению собравшихся, не приехал: обычно о. Александр приходил на службы и совершенно больной. Мобильников тогда не было, сельские средства коммуникации, если и существовали, почти не функционировали. Поэтому многие прихожане после службы поехали в Семхоз, где жил о. Александр, и там узнали, что к началу службы он уже скончался от ранения.

Я же, не чувствуя особых тревог, спокойно поехал знакомиться с Гришей, человеком с синдромом Дауна, и его семьей. Они стали первой семьей с особым человеком в наших общинах “Вера и Свет”. Позже это совпадение дат обрело для меня большой смысл.

Как только вечером я вошел домой, прозвенел звонок — голос сквозь рыдания: “Отца Александра убили… топором”. Потом было много звонков. Потом был шок и пустота — и много глубокого и прекрасного общения. Подобные события вынуждают общаться.

Потом началась жизнь после смерти о. Александра. Он, человек с невероятным интересом к жизни, с невиданной любовью к людям и широким умом, не был основателем какого-либо движения — потому говорить о его “учениках” и “продолжателях дела” можно только условно. Я могу только продолжать благодарно изумляться и недоумевать: зачем среди нас жил такой человек, который как бы приоткрыл дверь — а за ней совсем иной мир (не путать с загробным!), где свет стократ ярче, вода мокрее, еда вкуснее, люди интереснее и достойнее, мысли живут, книги пляшут, и где даже я сам удивительно прекрасен? Сегодня о. Александр ежедневно говорит мне: “Пора проснуться, выйти из твоего затхлого и сумрачного подвала и начать жить”».

Воспоминания Миши Завалова об Александре Мене можно прочитать здесь.

И еще несколько фрагментов из воспоминаний Анны Борзенко, преподавателя французского языка, участника движения «Вера и Свет», матери пятерых детей:

«Хочу описать две вещи, которые сразу бросались в глаза. Мне кажется, что об этом уже писали, но я не боюсь повториться, потому что свидетельствую о том, что видела. Первое: о. А. был среднего роста, может, даже ниже среднего. Но вот была такая штука, которую я про себя назвала «оптический обман»: он казался гигантом. Он заполнял все пространство. (...) Когда он тебя обнимал или просто улыбался, казалось, что больше ничего не существует. И вторая особенность: приходишь, допустим, на исповедь или на разговор. Он тебя обнимет, скажет что-нибудь типа “ну наконец-то”, потом выслушает (иногда одну-две минуты), и ты чувствуешь, что он абсолютно изменился. Он весь устремлен вверх, одновременно он и тебя туда поднимает. Проходит еще секунда, минута (тут я затрудняюсь сказать точно), и вот он снова здесь, на земле, стоит рядом и что-то тепло говорит. А иногда (два раза так было) довольно жестко».

«...Я ездила в Новую Деревню, разговаривала в домике, отец часто в это время ел, потому что у него времени на еду, по-моему, вообще не было, ну и со всеми пришедшими щедро делился. О чем мы говорили в его кабинете? Я не помню. Вернее, помню только эмоционально. Счастье было какое-то и чувство вины, что занял его время и что очередь сидит часов на пять. Всем надо было поговорить. Книги отец мне давал, но я не помню, что именно. Мне кажется, я просто не очень интересовалась тем, что он писал, потому что мне это не по зубам было. Я никогда истории не знала, пророки у меня в голове путались, с Евангелием было проще, но вопросы я в основном задавала на всякие житейские темы».

«Мы уехали на дачу на лето с маленькой Асей и задержались там на восемь лет, родив еще троих детей: Андрея, Яшу, Сашу. Всех трех мальчиков крестил о. А. у нас на даче, в Перхушково. Привозил его всегда мой папа, с которым о. А. очень подружился. Папа рассказывал, как они обычно ехали: по дороге о. А. просил всегда заглянуть в магазин. Они заходили. У батюшки в руках была авоська, в которую он весело сгребал все, что лежало на полках. Лежало немного, конечно, в конце 80-х, но это немногое оказывалось в авоське. Один раз, помню, приехали они с этой авоськой на дачу, а из дырки торчит длинный нос пластмассового Буратино. Вот эта его широта была во всем. Не теряя времени, отец покупал своим прихожанам любые (но всегда нужные) предметы. Однажды шли мы к Свете Домбровской. Был Великий пост. Завернули в продмаг. Я (фарисейски-испуганно): “А что в этом доме едят?” Отец (победно-торжествующе): “В этом доме едят все!” Купили тогда мы консервы рыбные. Больше просто ничего не было.

Я очень плохо помню приезды отца А. к нам на дачу. Вернее, помню ощущение даже не праздника, нет, а счастья. А вот разговоры не помню...»

«Вспоминаю наши встречи в Коктебеле. Я всегда любила ту часть, где Карадаг, а холмы, ведущие к Тихой бухте, к могиле Волошина, казались мне скучноватыми. И вот однажды мы шли по Коктебелю как раз в сторону этих холмов (отец А. рассказывал мне тогда про ласточек: какие они бывают, где гнезда вьют и т. д. — он знал про все живое на земле, и любил все живое, и очень увлекательно рассказывал), и вдруг он останавливается и говорит: “А ты знаешь, больше вот эту часть люблю — холмы”. Я чуть не поперхнулась: а как же героический профиль Волошина на Кок-Кая, чуть дальше профиль Пушкина на Сюрю-кая? И ваще, никакой романтики, мол, одни пыльные холмы. А он говорит: “Мне эти холмы Палестину напоминают”. И замолчал. Так мы и шли дальше молча. Мнение свое я тогда быстро переменила — мне тоже стали холмы больше нравиться. К тому же это было оригинально:)

В Коктебеле, еще помню, мы с моей подружкой считали: раз мы христианки, надо перед обедом всем дать это почувствовать — ну там перекреститься якобы незаметно, очи горе, в общем, дать понять, что мы люди особенные. Но о. А. совсем это не одобрил. Сказал: “Хотите молиться — молитесь, но так, чтоб никого не смущать”. Хороший урок был».

Воспоминания Ани Борзенко вошли, в частности, в книгу, презентация которой прошла буквально позавчера: «На пороге бессмертия. Последние встречи с отцом Александром Менем. Свидетельства». Москва, Центр книги им. М. Ф. Рудомино, 2015.

Ну и еще мои пять копеек напоследок. Вчера хожу я по редакции и думаю, что надо бы написать что-то к круглой годовщине смерти, но неловко и получается какая-то чепуха. Пара-тройка знакомых, которым я позвонил, тоже как-то уклончиво отказались подавать голос. Может, и вовсе не надо писать, суету устраивать публичную? Вот иду я так, и откуда-то слышно песенку, — радио, видимо, где-то включено, «Ретро-FM» или что-то в этом роде. «Призрачно все в этом мире бушующем...» По какой-то причине о. Александр Мень очень любил эту песенку, которую сейчас поют в каждом подземном переходе. Он вообще не кичился утонченными вкусами, зато все знали, что «батюшка» любит читать (лежа) дешевую научную фантастику, смотреть передачи про зверюшек, ну и вот такие полуКСПшные шлягеры с незатейливой обывательской мудростью, мол, «есть только миг между прошлым и будущим».

Вот услышал я песенку и решил все-таки написать что-то, но попроще, безо всякой красоты. Нас, научных атеистов, такие совпадения пробирают буквально до костей.

http://snob.ru/profile/25137/blog/97600

9 Сентября 2015
Поделиться:

Комментарии

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro-КультурМультур

Архив материалов