«Сломать эту рентную экономику практически невозможно, для этого нет достаточных сил внутри общества»

Глава «Русагро» Максим Басов рассказал Slon, как он, молодой и амбициозный миллионер с американским образованием, очутился в гуще российского сельхозпроизводства, почему его собственный бизнес дважды прогорел и почему агропром – одна из самых инновационных и технологичных отраслей

Американские санкции, похоже, дотянулись уже не только до банков. В апреле глава и совладелец агрохолдинга «Русагро» Максим Басов написал в Facebook, что крупный американский инвестфонд спешно продал долю в его компании. Басов предположил, что «Русагро» стала одним из заложников санкций против России. Скептики, однако, обращали внимание, что почти одновременно был опубликован финансовый отчет «Русагро», из которого стало известно, что в 2013 году прибыль холдинга упала на 26%. Басов возражает: надо смотреть на квартальные показатели, а они у компании сильные; да и сам он настолько верит в компанию, что недавно купил крупный пакет ее акций. 

Максим Басов. Фото: ИТАР-ТАСС / Александра Мудрац

Сейчас Басову 38 лет. Компанией он руководит с 2009 года, а на российских сырьевых рынках работает еще со времен передела 1990-х – сначала как аудитор-консультант, а потом и как кризис-менеджер на крупных предприятиях. Как молодой и амбициозный миллионер с американским образованием очутился в гуще российского сельхозпроизводства, почему его собственный бизнес дважды прогорел и что случилось с «Русагро» в 2013 году, Максим Басов рассказал Slon в своем офисе в подмосковном поселке Коммунарка.

«В России гораздо лучше, чем в Америке»

– Ваша первая ступенька – Нью-Йоркский университет. Почему Нью-Йоркский?

– Моя мама очень хотела, чтобы я учился в США. И когда я окончил 11 классов в России, она меня отправила учиться в 12-й класс в американскую школу и очень хотела, чтобы я учился в университете. И я выбрал Нью-Йоркский университет, потому что мне казалось, что Нью-Йорк – это единственный город в Америке, где я был готов прожить еще три года. Совпало, что там была одна из двух лучших бизнес-школ США на уровне undergraduate – Штерновская школа бизнеса.

– По вашим словам понятно, что впечатление от Америки было не лучшим – от учебы в 12-м классе.

– Да, это правда. Это абсолютная правда. Но тем не менее я посчитал, что обучаться там мне будет полезно. У меня никогда не было сомнений, что я вернусь. Я в принципе уехал туда, чтобы вернуться. И у меня не было ни одного мгновения, когда бы у меня были другие ощущения.

– Получается, в 1992 году вы уехали, в 1996-м вернулись. И здесь по контрасту с Америкой ничего нет. На вас в тот момент это не произвело ошеломляющего впечатления?

– Я не терял связи с родиной. Тогда уже интернет стал появляться – я им активно пользовался, все изучал, газеты читал. Я бы не сказал тогда, что здесь ничего нет. Уровень жизни был, конечно, другой. Но мне казалось, что жизнь в России гораздо лучше, чем в Америке. Может быть с точки зрения развитости определенных форматов торговли и количества продуктов на полке Америка была лучше, но по всем остальным параметрам мне хотелось вернуться.

– Ну, например, по каким?

– Да по всем. Культурный уровень, интеллектуальный уровень моих товарищей, возможности – все! Я даже не могу разделить. Мне казалось, что мне будет гораздо комфортнее жить в России, чем в Америке. Больше того, в основном ребята, которые поехали со мной, все вернулись и живут сегодня здесь, в России, – и это мой круг общения.

– Вы из поколения людей, которые поехали учиться и вернулись, сделали здесь успешную карьеру в крупных корпорациях. Вы чувствуете этот поколенческий срез? 

– Конечно, есть такая группа людей, которые после перестройки смогли поехать туда, отучиться и вернуться. Когда я работал в «Ренессанс капитал», в 1998 году в финансовом секторе их было очень много. И это были люди, которые хотели вернуться и вернулись. Потому что люди поехали тогда очень пробивные, с очень высоким интеллектуальным уровнем. И была такая идея, что мы, получив это образование, все вернемся и будем дома очень успешными, очень востребованными. Поэтому я спешил, я все свое университетское образование окончил за три года. Обычно четыре-пять лет учатся. Я просто брал более интенсивные курсы, более сложные, учился летом, я в общем очень много учился. Я год закончил – на следующий день улетел. Хотя у меня была возможность остаться в Штатах. Я просто взял и улетел. И многие так себя чувствовали – возвращались радостные. Потом это стало меняться по мере того, как уже другие люди стали уезжать, и уже по-другому стали восприниматься возможности, которые были здесь. Я так думаю.

– И вы в 96-м возвращаетесь, вы совершенно еще юны в тот момент...

– Да, 21–22 мне было. Я приехал, стал искать работу, мне сразу сделали предложение, и я его сразу принял и вышел на работу в Москве, в «Ситибанке». Потом в какой-то момент я понял, что мне неинтересно. Мне предложили, кстати, вернуться в Америку, сделать докторскую, когда я там был на тренинге. Но я решил пойти в инвестиционный банк. У меня была склонность к аналитической работе, «Ренессанс» как раз создавал новую аналитическую команду, которая потом стала лучшей командой в России, пока я там работал. Мне достался сектор металлургии. И я стал ездить по всей стране, изучать предприятия и писать отчеты – мне было очень интересно. 

– Но предложение писать докторскую в Америке ведь тоже сулило какие-то перспективы, взлеты?

– Да, это неплохой уровень жизни, конечно же, но я понял, что в какой-то момент мне станет неинтересно, что я недостаточно еще стар, чтобы выбрать такую узкую стезю на годы вперед. Я решил, что нет уж. Я не хотел еще из России уезжать. Потому что жизнь, которую я вел, будучи молодым сотрудником «Ренессанс капитал» в 1997–1998 годах, была хороша. Это было время джаз-кафе, вечеринок, фондовых рынков, больших денег. Конечно, не таких больших, как сейчас, но тогда это были большие деньги. Я заработал на квартиру за короткий период времени. Это было время гигантов. Такая была движуха. 

– А можете описать движуху?

– Было очень много работы, постоянно что-то происходило на фондовых рынках. Постоянно были какие-то проекты. Были очень веселые ребята. Москва жила вот этой… Не пир во время чумы, а что-то перед бурей – может быть, было такое же ощущение в воздухе. Вокруг деньги лились рекой. Всем была интересна Россия. Приезжали крупнейшие фонды, крупнейшие инвесторы. Мы чувствовали, что находимся на пике, на вершине горы.

«Были беспределы, уголовные дела, я рисковал жизнью»

– А в это время где-то рядом в Солнцеве разворачиваются события фильма «Бригада». Это же расцвет «криминальной России».

– Я не знал об этом. Вернее, я знал, но я даже не смотрел этот фильм, у меня не было времени на это. Я ездил по всей России. Я писал отчеты, я ездил по Челябинской области, по Свердловской области для «Норильского никеля», я ходил на дискотеки, я встречался с этими полукриминальными людьми, с красными директорами. Мне все это очень нравилось. Я в этом видел огромную энергетику.

– А ощущение риска там, где большие деньги?

– А я никогда не верил в риск. У меня по-другому сознание устроено, еще со школьных лет. Я по-другому воспринимаю мир, религиозно. Поэтому я не вижу никаких рисков, и их, я считаю, не существует. 

– А были опасные ситуации? 

– Конечно. Когда я потом работал в Сибири, конечно, я был на «стрелках», и меня МУР вызывал, предупреждал, что я заказан, что меня могут убить. Да, вот так. Но я всегда к этому относился спокойно. 

– Как раз тогда ведь были громкие убийства в металлургии.

– Да, может, это чуть раньше было. Но когда я создавал «Кузбассуголь» – это Анжеро-Судженск, Ленинск-Кузнецкий, – да, это все было реально.

– То есть вы наблюдали дележ этого рынка. 

– Но это было позже. Когда в 1998 году случился кризис и было понятно, что интересной работы для аналитика на фондовом рынке нет, я ушел в консалтинг в компанию McKinsey. Через три года мне надоело просто консультировать, и я решил, что я могу не только давать умные советы, но могу делать сам. И мне настолько захотелось реальных дел, что я ушел.

Сначала – с уважаемыми на тот момент мною партнерами Алексеем Резниковичем и Львом Николау в их бизнес. Там было две компании, одна занималась интернет-кафе, Cafemax, а вторая – Emax – занималась различными программными продуктами, это была такая ранняя пора интернета. Там не все пошло, как ожидалось, потом возникли разногласия с коллегами. Я считаю, что они не выполнили передо мной свои обязательства. Они мне обещали там долю, но когда я понял, что так не получится, я согласился на предложение Алексея Александровича Мордашова, которое он мне делал уже не раз, – «Северсталь» была клиентом McKinsey, – и я пошел туда. Там я был сначала заместителем директора по внешним инвестициям, курировал несколько направлений: уголь, телекоммуникации. А после этого, когда мы в результате моей работы купили компанию «Кузбассуголь», приватизация была, я ее возглавил.

– То есть Мордашов вам, 30-летнему, доверил…

– Мне было 27. У меня было 12 тысяч сотрудников, я уже даже точно не помню сколько. Компания всегда была убыточна. Были беспределы, уголовные дела, 32 дела, я рисковал жизнью. Да-да, Алексей Александрович поверил в меня, и когда ему говорили: да ты что, как ты можешь ставить парня такого молодого на такую должность, это же шахтеры? – он сказал: ну и что, я сам тоже был молодой, когда купил «Северсталь». Вот он мне доверил, поставил на меня, я очень ему благодарен.

И мы все разрешили, все у нас получилось. Компания вышла в прибыль, не сразу, правда, все реструктуризировали, выиграли все суды, решили проблемы с другими акционерами, решили проблемы с преступными группировками. У меня был под моим началом самый крупный ЧОП в Сибири, мы его создали. Я ездил с четырьмя охранниками, с автоматами, с пистолетами, у меня охранялся дом, семья не могла выходить. Но было время такое. Я получил в результате от Амана Гумировича [Тулеева, губернатора Кемеровской области с 1997 года] награду.

А когда я сделал свою работу, я вернулся в Москву, мне предложили позицию замгенерального директора «Северсталь-ресурса». Я полгода этим занимался, а потом решил, что хочу более напряженной, более интересной работы. Алексей Александрович мне ничего не предложил, и я поехал на Украину к Виктору Пинчуку, я был первым заместителем генерального директора «Интерпайпа» в течение трех лет. Мы много что пережили: и огромный рост – в 10 раз мы вырастили компанию по прибыли в течение года, – потом «оранжевую революцию». У нас отобрали ряд активов, жестко там пришлось с бандитами и политически.

Я уезжал на Украину, потому что у меня была идея в тот момент, что на Украине, может, реализуется проект либеральной России. В тот момент, когда посадили Ходорковского, мне казалось, что, может быть, там мы будем более счастливы. Но потом мне сделал предложение Алишер Бурханович Усманов – это был второй срок Путина, мне казалось, что в России я смогу сделать больше и что есть запрос со стороны власти к людям, которые захотят достичь успехов в рамках определенной культурной парадигмы. Я поехал, возглавил компанию «Металлоинвест» и три года занимался этим. «Металлоинвест» стала компанией с крупнейшими запасами руды в мире, крупнейшим производителем железной руды в России, в мире. 

Потом Вадим Мошкович предложил мне возглавить компанию «Русагро», которая тогда была в 20–30 раз меньше, и заключить с ним опционное соглашение. Мне предложили стать совладельцем, что раньше не предлагали, а я хотел.

– Тогда вам задавали вопрос, как так? Молодому менеджеру предлагают сразу 5% акций – небывалый случай.

– Ну как молодому? Я уже был немолодой, я уже руководил компаниями, я имел очень успешный опыт. И потом, не сразу 5%, я должен был отработать.

«Этот бизнес несет добро»

– Вы говорите, что вы всегда выбираете из каких-то предложений и более-менее двигаетесь по течению: там, где растет отрасль или страна, туда вы и следуете.

– Ну естественно.

– И вот аграрный сектор, который до этого считался советской дырой, дотационной.

– Да, было такое. 

– И вы становитесь совладельцем именно в этом бизнесе. У вас не было отчуждения при мысли, что вы будете заниматься вот этими бойнями?

– Ну я же осознанно сюда шел. Я очень люблю этот сектор. Есть, конечно, сектора, которые будут расти не меньше – это фармацевтика, медицинские услуги, некоторые хайтечные вещи, но таких секторов не так много в России. Больше того, у меня была история, когда я сам инвестировал деньги в этот [аграрный] сектор и потерял довольно много денег. 

Это было, когда я работал в «Металлоинвесте» и мне захотелось стать совладельцем. Так как в «Металлоинвесте» мне не предложили стать совладельцем, я попытался реализовать свою потребность параллельно. Я инвестировал деньги в сельское хозяйство – в элеваторы, в землю. И потерял чуть меньше половины, потому что я сам не смог этим заниматься. А найти менеджмент на такой объем эффективного бизнеса я не смог. У меня половину украли, половину... просто неправильное решение было принято. Я сделал ошибку. То есть, очевидно, на тот момент времени надо было все бросить и самому этим заниматься, либо не надо было вообще этим заниматься.

– У вас брали интервью специализированные журналы, просили объяснить разницу в показателях «Русагро» прошлого года и позапрошлого, потерю в прибыли. Вы говорите, что это во многом влияние ВТО.

– ВТО – одна из многих причин. Там было совпадение многих для нас невыгодных внешних обстоятельств. На тот момент была высокая себестоимость сахара из-за его низкого содержания в свекле и низкая цена на сахар на рынке. То есть у нас такие ножницы в сахаре были. В масле у нас не было достаточного объема сырья, и завод стоял какое-то время. В мясе была высокая цена, на зерно из-за неурожая позапрошлого года, и очень низкая цена на свинину, в том числе из-за ВТО. Эти три фактора сыграли против нас. Сейчас у нас, наоборот, совпадение огромного числа выгодных обстоятельств. У нас бизнес очень волатильный – то бывает плохо, то бывает хорошо. Очень трудно предугадать заранее.

3 Июня 2014
Поделиться:

Комментарии

– А в чем главный интерес этого бизнеса для вас? Вы же любите решать сложные аналитические задачи? Состыковать все эти факторы, чтобы с минимальными потерями пережить трудное время?

– Да. Это мне больше всего нравится. Это первое. Второе – здесь колоссальные возможности для роста. И в мире, и в Российской Федерации. И это правильный бизнес – на уровне эмоций. Производство продуктов питания для людей – это правильный бизнес. Есть другие бизнесы, которые мне не нравятся, а вот этот бизнес я считаю очень хорошим, потому что он несет добро. Понятно, что есть вопрос, есть ли вообще добро и зло или нет, но если на этом уровне говорить, то это бизнес, который создает пользу обществу.

– Как вы решаете эти задачи, сколько времени тратите на совещания – у вас же много городов?

– Мой рабочий день, наверно, на 80 процентов – общение. Это общение с людьми one to one или совещания. Аналитические темы: я даю задания либо другим людям, либо себе, и мой мозг параллельно работает над этим. То есть я не трачу на это время. Мозг – он настолько мощный, и есть еще бессознательная часть, о которой сознательная только догадывается; я даю задания, иногда на ночь, и мне мозг выдает предложения.

У нас 10 тысяч сотрудников, из них в Москве совсем мало, человек двести. Я в основном на телефоне, по видеосвязи, каждые две недели я выезжаю в большие поездки, чтобы побывать на заводах и встретиться с региональными властями.

– Вы видите из окна этот унылый пейзаж: разбитую дорогу, пылищу российскую, – когда ездите по регионам постоянно. У вас не возникает такого…

– Когнитивного диссонанса? Нет, конечно. Мне это очень нравится. Я всегда был религиозным человеком, с детства. И это многое объясняет для меня. Я подчеркну: это не какие-то нововведения, а я с университета примерно так осознавал себя, что весь мир – это, как сказать, иллюзия? Это не совсем иллюзия, но на уровне метафизики – это все разговор с богом. Поэтому в принципе разницы, смотреть на лучший пейзаж Италии или смотреть на эту красную многоэтажку, я не вижу никакой. И я не могу себе даже задать вопрос, который вы задали, потому что он для меня бессмыслен. То, что мне посылает бог, то, что вокруг меня, – это все символы, это все знаки, которые мне даются. В данный момент, когда я нахожусь здесь и сейчас, я занимаюсь этим. Я на этом стопроцентно сконцентрирован, я пытаюсь осознать этот момент. Я йогой занимаюсь постоянно. Моя единственная в жизни задача – это повышение моей осознанности.

– То есть весь этот знаменитый российский гедонизм: дорогие часы, дорогие машины – для вас это не важно?

– У меня, например, часов нет. Есть, но я их никогда не ношу. У меня нет личной машины. Не потому, что мне не нравится, я не против этого, просто я не этим живу.

– А общение высокого качества с равными по уму, простите за пафос, людьми?

– Я сделал все для того, чтобы здесь были перспективные, умные люди. На сегодня так и есть. И мне вполне нормально, я доволен общением. Но понимаете, у меня общение внутри происходит. Я чувствую, что я общаюсь с богом постоянно. Поэтому то, что я общаюсь с другим человеком, – это, по сути дела, сигналы, которые бог дает мне. Все вокруг меня – это бог. Как мне может не нравиться общаться с богом? Это невозможно. Сейчас я общаюсь с этим лицом бога, сейчас с другим лицом бога.

Плюс у меня мозг работает – можно, конечно, поспорить, может быть такое или не может, но я чувствую, что у меня параллельно идут сразу два процесса. Если я общаюсь с кем-то мне неприятным, то у меня вторая часть думает об интересной философской проблеме или о математике, осознает жизнь.

– Философия наших чиновников, силовиков, с которыми вам приходится иметь дело, вас не отвращает?

– Я не так много с ними общаюсь. И с теми людьми, с которыми я общаюсь, я могу сказать, что у нас есть разница во взглядах на многие вещи, но если мне нужно с ними работать, я работаю.

– Но вы же говорите о некоей миссии? А миссия, наверно, состоит в том, чтобы пространство вокруг себя расчищать, улучшать?

– Правильно.

– Вы пытаетесь их переубеждать в чем-то? Заставлять их не взятку дать, а пойти через дверь?

– Нет. Вот ты видишь окружающий мир – ты знаешь, что ты можешь улучшить, и ты этим занимаешься. Если ты видишь, что это невозможно улучшить или не нужно улучшать в данный момент, то ты этим не занимаешься.

«У нас рентная экономика, с этим надо мириться»

– Как вы смотрите тогда на ситуацию в российской экономике – можно ли ее улучшить? Проблема в чем?

– Мой рецепт хотите? Я считаю, что проблемы во многом объективные. У нас рентная экономика. Она была такой всегда, и эта рентная экономика подразумевает определенную структуру власти и общества. Когда рента очень большая, то многим выгодно просто захватить эту ренту и держать ее. И так будет до тех пор, пока Россия останется суверенным государством, а не колонией какой-то другой части мира. Поэтому с этим надо мириться. И это большая проблема, потому что мир движется к увеличению значения человеческого капитала. А рентная экономика этому противоречит. Но сломать эту рентную экономику практически невозможно, потому что для этого просто нет достаточных сил внутри общества. Поэтому, к сожалению, это объективная ситуация, когда Россия с точки зрения коэффициента развития человеческого капитала будет двигаться по-другому, чем другая часть мира, где нет такой ренты. Это факт.

Вместе с тем я считаю, что можно сделать некоторые усилия для того, чтобы этот человеческий капитал хотя бы не терять, а развивать. И очень понятны условия для этого. Первое – конечно же, демократизация, от которой никуда не уйти. Эта задача входит в противовес с задачами группы людей, которые сегодня находятся во власти, но я думаю, что какие-то элементы демократизации должны быть введены. Хотя бы надо начать с муниципальной реформы. Дать демократию выбора на местном уровне. Это позволит в том числе выращивать и выбирать лидеров, которые нужны сегодня даже нашей закрытой системе. Надо ввести выборы на уровне муниципалитетов, возможно, выборы милиции на уровне муниципалитетов.

Второе – это, конечно, приватизация. Экономика, в которой больше половины находится во власти государства, не имеет возможности для развития. Третья вещь – это, конечно, борьба с коррупцией. Очевидно, что коррупция на сегодняшний день – это инструмент верхушки, позволяющий обеспечивать контроль над обществом при отсутствии идеологии. Если будет такая коррупция, то перспектив тоже нет. С коррупцией надо бороться.

– Интересно, как?

– Есть много механизмов. Я считаю, что коррупцию на 50 процентов можно сократить в течение года, если бы было на то желание первого лица в стране. Надо просто заменить часть людей, поставить правильных людей и сказать, что воровать больше нельзя, будем наказывать. И все, никакой коррупции. Вернее, она останется на мелком уровне как культурная традиция, которая будет долго уходить. Это третье.

Четвертое – это меритократия, то есть брать хотя бы на некоторые государственные должности людей исходя из их навыков и возможностей. Правительство уже отчасти пытается это реализовать, но я считаю, что недостаточно. Я считаю, что это надо реализовывать и в силовых органах, и в органах управления, на уровне губернаторов.

– Для вас как для человека, которому интересны сложные задачи, понятна логика нашей экономической политики, Центробанка?

– Я считаю, что делается много ошибок.

– Если бы вам предложили возглавить, ну, тот же Центробанк, какой-нибудь орган?

– Мне очень нравится то, чем я сейчас занимаюсь. Мы растем, открываются уникальные возможности с продолжением импортозамещения, со слабым рублем. То есть у нас работы просто непочатый край.

– Но этот рост – он же экстенсивный?

– Вы ошибаетесь. Это очень высокотехнологичная отрасль. Там есть биотехнологии. Есть фармацевтические субстанции, которые можно делать из животного сырья. Реально там технологии постоянно меняются. Разница между старыми и новыми технологиями дает гигантский прирост.

– Медведев разрешил в России выращивать ГМО с лета, потом это пытались запретить. Как вы думаете, сдвинется что-то, если таки пропустят эту инициативу?

– Ее не пропустят. Приняли закон, но не приняли список средств, которые можно использовать. И насколько мне известно, его не примут. Поэтому ГМО в России не будут разрешены.

– Это лобби производителей удобрений?

– Нет, производителям удобрений в принципе не так это важно – это просто позиция нашего высокого руководства. На мой взгляд, она нерациональна. Я думаю, это выбор внутриполитический – часть людей боятся этого, и правительство не хочет рисковать. Я считаю, что за ГМО будущее.

– И вам приходится работать в России, где вы не верите, что оно появится в ближайшие годы.

– Да. Да. Будем работать в тех условиях, которые есть.

«Российский рынок – самый дешевый в мире»

– Вы много общаетесь с иностранными партнерами, людьми, чьи деньги так или иначе задействованы в вашем бизнесе. Их отношение к бизнесу в России меняется в связи с политическим напряжением?

– Конечно. Россия рассматривается как очень перспективный рынок с точки зрения прямых инвестиций. Однако в последнее время в связи с замедлением экономического роста и замедлением накопления богатства у российских потребителей этот рынок становится менее интересен. До этого он был один из топовых. Сейчас, я думаю, он уже не так важен, но западные компании имеют здесь большие позиции. Например, для PepsiCo это рынок номер два после США. Для «Марса» мы очень важны. С точки зрения финансовых инвесторов Россия сейчас совсем не привлекательна, потому что фондовые управляющие, которые инвестируют в Россию и берут на себя риск исходя из волатильности, не вознаграждаются рынком. То есть люди не зарабатывают деньги в России.

Сегодня российский рынок – самый дешевый в мире. Дисконт российских ценных бумаг к ценным бумагам зарубежных компаний – рекордный за всю историю. Я могу сказать, что если бы такая же компания, как наша, была в другой стране мира (может быть, кроме Аргентины), то мы бы стоили как минимум в 4 раза дороже. Поэтому сегодня инвесторы и не хотят вкладывать деньги в наши бумаги, тем более если это американские инвесторы, деньги пенсионных фондов. Есть спекулятивные инвесторы, но спекулятивные инвесторы приходят, только если видят, что они купят, а потом продадут не спекулятивным инвесторам. В преддверии санкций никто не будет рисковать.

Здесь можно только играть на стратегии дивидендной доходности. То есть платить большие дивиденды. Некоторые компании этой игрой занимаются – например, мы начали в этом году выплачивать дивиденды и продолжим дальше.

– Уже принято решение, что миллиард рублей вы будете платить?

– Совет директоров рекомендовал, так что будем платить. Так как мы чувствуем, что есть такое пожелание инвесторов, наших акционеров, мы пойдем им навстречу.

– Ваш главный акционер – ваш начальник и собственник Мошкович?

– Он один из акционеров, есть другие, JPMorgan среди крупнейших, у нас там десятки фондов других. Они бы хотели видеть дивиденды, имеют право. Очевидно, что, если мы сделаем наши акции более привлекательными для наших текущих акционеров, может быть, это повысит интерес и перспективных инвесторов.

– Когда крупный американский фонд продал ваши акции, вы говорили, что это первое влияние негласных санкций: Обама как будто призвал фонды «продавать Россию». Вы в это верите? Или те объективные вещи, которые вы перечислили, они просто несравнимо более существенны для иностранцев?

– Все эти факторы очень важны. Нельзя сказать, какой из них более важный, какой нет. Понятно, что инвесторы продают, если не видят перспективы. Просто мне кажется немножко странным, что инвесторы, скажем так, поддерживали нас и ждали все эти годы, а сейчас, когда у нас лучший год в истории, когда мы начинаем платить дивиденды, сразу продают свою позицию. Какие на то были причины, я твердо не знаю, и, конечно, такой информации публично не существует.

– Вы даже во множественном числе говорите?

– Я думаю, что перспективные санкции и политическая ситуация, конечно же, повлияла на решения некоторых наших инвесторов.

– А кто-то из наблюдателей-аналитиков, может быть, это ваши злокозненные враги говорят, что санкции – это вечная отговорка, когда у компании не в порядке показатели операционной деятельности.

– Я думаю, к нам это не относится.

– Но через три дня после того, как вы сообщили о продаже акций, вышла отчетность, по которой прибыль упала на 26% в 2013 году.

– Вы знаете, никто из аналитиков не смотрит за весь год. Смотрят на то, что происходит сейчас. У нас четвертый квартал лучший в истории. Мы очень прибыльная компания. Вернее, это личное дело каждого аналитика, каждого инвестора. Я, например, акции покупаю. И моя доля уже выше 5%. Кто-то покупает, кто-то продает – в этом рынок и есть. Я считаю, что компания очень сильно недооценена, и поэтому покупаю. Кто-то, может, считает, что наоборот – впереди еще будут большие падения, – они продают. Каждый решает для себя сам.

Your text to link...

ЕКАТЕРИНА АЛЯБЬЕВА

Журналист

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro верхи

Архив материалов