«Меня бодрит происходящее – политика перешла в теологический модус»

  

 

 

 

Иван Давыдов: Я бы предложил обсудить вот какую тему. То, что происходит сейчас в России и не только в России с пространством политического, проще всего описывать в терминах кризиса. Видимо, мы имеем дело со сломом политической системы в том виде, в каком она сформировалась и функционировала в течение последних послевоенных десятилетий. И наши протесты, и западные «оккупаи», и даже «арабская весна» пресловутая – я понимаю, что во всех этих событиях различий больше, чем сходства, но тем не менее – признаки того, что старая система новым вызовам не отвечает.

И вот, собственно, я бы хотел спросить у вас даже не про настоящее, а про будущее. Про то, что после. Про то, что из этих зерен вырастет.

Глеб Павловский: Мне вначале, чтобы самому понять, придется говорить не то чтобы сложно, но мутно и длинно.

— Я попробую понять вас.
 

Игра без правил

— Потому что меня бодрит происходящее.

— До сих пор?

— Наоборот, даже больше, чем раньше, оно меня бодрит, потому что политика перешла в теологический модус, и подходящего языка для нее сейчас нет. Я имею в виду нашу политику, с которой мы тут живем. Она год назад показалась бы домыслом паникера.

— Нам с вами проще, наверное, говорить о России, да и читателям интереснее, но, мне кажется, это все не только русская штука.

— Не русская штука. Просто там, в соседних залах, от Сирии до США и Европы, идет чуть другое кино, но однажды двери откроют, и публика смешается.

В том, что происходит, я открываю для себя новые виды отсутствия того, что, как я думал, есть. Казалось, украли пару ложек, а тут видно, что унесли весь комод. Не в путинском режиме, но здесь, в стране, здесь, в людях. Вот вы сказали про слом послевоенных представлений о том, что можно и нельзя… Мы зевнули момент, когда доброкачественная мутация опыта была еще возможной.

Войну выиграли, а победу просрали. Антифашизм в 1945-м победил везде, кроме России. Но и здесь дрались славно. Послевоенный период был дико продуктивен – в воспоминаниях, в поэзии, местами в литературе, но едва подошло к политике – обнаружилось, что эту насыщенность к делу не подошьешь. В семидесятые годы мы жили злой жизнью, конфликтной… Вторая реальность, вторая культура, диссидентство и так далее. А потом, когда в восьмидесятые надо было быстро решать простые вещи, оказалось, что нет телефона быстрого вызова – ноль один, ноль два… И код придумали наспех, вот и вышло, что вышло. Сучье общество и волчье государство. А сейчас мы к тому же идем, и высыпал наружу какой-то удивительный зоопарк. Удивительный чем? – отсутствием тормозов столь полным, что непонятно, как они раньше голову не свернули. Ну, понятно, у мента тормозов нет. Хотя и тут следовало бы спросить: а почему, как случилось? Разве был гуманнее мент моей молодости? Я не думаю, что он был гуманней, я помню, как эти ребята рубят в кадык. Но им некоторые извращения просто в голову бы не пришли.

— Вы имеете в виду, если конкретизировать, что-то вроде знаменитой казанской истории?

— Шире – сама эта гестаповская методология обращения с людьми. Били и тогда с удовольствием, наотмашь. Но тогда все мы били друг друга с удовольствием, менты и не менты. Это был стиль. Однако у бьющего не было идеи тебя уничтожить. Что ты никто и надо вколотить тебя, падаль, в мусорный бак, – что это в его власти… Ну не было еще такой власти. После сталинизма сталинисты поняли, что зверя выпустили, а клетки от него нет. Картина маслом: Берия, лично являющийся на Лубянку, чтобы конфисковать и уничтожить орудия пытки! Хунвейбины притихли, смягчились, полысели и сели писать о деревенской прозе.

Вообще, вопрос о «возвращении архаики», он очень мистифицирован. Был я летом в замечательном Чусовом – город, он же река, пастернаковские места. И медитировал над подводным слоем обломков, обрезков, коцаных тормозных пружин, стеклянного боя и колючей проволоки… Толстая шуба всего этого колюще-режущего покрывает дно реки, метра на два от берега, въехать можно только на тракторе…

— На «Пилораме» были? («Пилорама» – ежегодный политический форум, проводимый Мемориальным центром истории политических репрессий «Пермь-36», на территории бывшего лагеря для политзаключенных, в котором ныне расположен музей. – И.Д.)

— Ага, на «Пилораме». Можно, конечно, услышать, что вот она, дикая русская старина, мол, русский мужик вечно живет в грязи, любит царя и от него воняет. Но я точно помню, что еще недавно, лет пятьдесят тому, русский мужик, завидев железку, хватал и тащил домой, к себе в чулан – на всякий случай. Совершенно не было обычая в русской культуре подбрасывать тебе шипы под ноги, как вражьей пехоте. Это точно не старина, это у нас такой модерн.

А сегодня вот накопился целый ряд других приспособительных реакций, и, по-моему, они склеиваются снизу и сверху. А сказать «нельзя» – некому. Нет авторитетной речи. Собственно говоря, ее теперь нет и у Путина – летаешь в небе, ну бог с тобой, а слушать тебя не о чем. Режим авторитарный, а авторитетной речи в нем нет. Никто не смеет сказать: ребята, так делать нельзя. Никто – ни Навальный, ни Сечин, ни Ксения Собчак. А из столичных подворотен небытие авторитета встречают одобрительным рыком.

Идет подгонка, трамбовка и склейка человеческого мусора. Радостное освобождение от осколочных полуфраз-полумыслей, которые в изобилии побросали за собой демократы перестройки. Там ведь у них не была дотянута ни одна мысль, поносят и бросят, а за собой не приберут… И везде у них «память» в одной фразе с «в тюрьму мерзавцев!», и везде «демократия» в пакете с «Их Высочеством», а высочества – с «народным президентом»… Вот он, мусорный слой с реки Чусовой.

— Это откат в советское или нет? Вы читали ставший знаменитым текст Прилепина, наверное, на «Свободной прессе»? Это же прекрасный пример разжимания советской пружины, ранее сжатой, это слова, которые нельзя было сказать в приличном месте долгое время, а теперь это, видимо, освобождение от тормозов, о котором вы говорите.

— Ну, все-таки Захар нацбол в прошлом, и в той среде такие тексты водились в большом количестве. Лимонки со смещенным центром: Сталин зверь – и слава богу, славно резать буржуя и буржуйскую дочку – да, смерть! В тогдашнюю идейную похабель нацбол-стайл внес не меньше, чем газеты «Завтра» и «Президент».

— Но тут важен контекст. Вы же понимаете разницу между их средой и нынешним форматом этого высказывания.

— Все будут использовать эту ситуацию, и мы с вами будем тоже. Потому что у каждого есть свои тормоза, от которых он хочет избавиться, а отключение тормозов в свою очередь запускает другие ходы. Все, настал конец идеократии, и у нас безыдейное государство. Вы зря к нему идете с укорами насчет неисполнения каких-то принципов. У нас теперь свобода: никаких принципов нет, а бутылок из-под шампанского полным-полно.

 


 

Беспринципное антисоветское государство

— Потому что нет принципов, не к чему апеллировать?

— Нет, потому что такова наша воля, и это – консенсус. Это вам не тоталитарный режим – у нас что, Советский Союз? Человек имеет право не знать! У нас нет идеологии, слава богу. Ага, у тебя принципы? Хорошо, а мы тебя – бу

20 Декабря 2012
Поделиться:

Комментарии

Кузнецов Анатолий , 20 Декабря 2012

Поэтому, я думаю, они будут искать другой вариант. России надо сесть на тренд. Надо выявить какую-то, может быть, не самую сильную пока фракцию европейских элит и помочь той усилиться. Дать вырасти европейской версии путинизма, которая, конечно, будет совершенно не похожа на нашу.

— Вы всерьез думаете, что они такие тонкие стратеги и так способны формулировать свои задачи? Или это будет искаться наощупь?

— Все в России найдено наощупь, и сама РФ также. Ведь мы ничего не обсуждали заранее. Почему вам кажется, что люди, если речь идет об их жизненных интересах, глупее нас с вами? Конечно, они не могут управлять европейской политикой. Но в расседающейся Европе, которая осознала, что она, таки да, может распасться, возникли новые страхи, новая энергетика страха, новая степень интереса поверх барьеров. Помощь в решающий момент иногда делает союзником всерьез. И я утверждаю, что у России есть возможность стать надежным союзником каких-нибудь новых политиков в Европе. Они там зреют. Но, конечно, это не старые архаические националисты – зачем они нужны? Показатели по выборам говорят о тренде: появятся сильные сторонники Единой Европы, которую мы, русские не дадим в обиду!

Вот я думаю, блок «Единая Европа» – то, к чему мы идем.

— Единая Европа – сильная Европа? Мы должны сделать Европу сильной, единой?

— Да. В Чусовом есть газетка – «Единый Чусовой».

Это ведь еще вопрос, кому это больше нужно. И эта формула, заметьте, уже появилась в речах наших руководителей: «Кто кому больше нужен, мы Европе или Европа нам?» Это не одна пропаганда. В какой-то момент остаются простые, надежные ценности, как друзья девушек – бриллианты.

Но мне кажется, что Путин запустил процесс, с которым все-таки не справляется. Сталин тоже так действовал: когда в конце двадцатых запустил коллективизацию, понятия не имея, куда выведет. Но вдруг оказалось, что он с ней не справляется, и Сталин дал отбой. «Головокружение от успехов» – резкий зигзаг, однако в этом отходном маневре он-то и взял впервые страну в руки. Не благодаря коллективизации, а благодаря тому, что он ее приостановил.

А сейчас у меня ощущение мокнущей язвы: система валится сама в себя. Видимость стабильности, крайне ограниченной, поддерживается локальными инъекциями. А если она действительно рухнет, что тогда? Есть у Путина средства это остановить? Не знаю. И он, кажется, не знает.

Проблема в том, что все повязаны. Да, советская инфраструктура еще дышит, но реально-то она фрагментирована. И тот же Кордонский вам расскажет, что ее на самом деле нет и что она представляет собой набор разрозненных плато. Практически несоединимых. Среди техногенного месива, несовместимого с жизнедеятельностью. А поверх этого мусора накинули несколько бюджетных сеток. Что эти сетки выдержат, а чего нет – Путин не знает. Тот же Крымск показал удивительные вещи, бунт нескольких сред сразу, искусственных и природных.

Я думаю, такие кейсы, как Крымск, нам надо бы исследовать. Государство исчезло там сразу, оно вдруг испарилось. Его не стало. В то же время нашлись какие-то элементы невозможного юридически порядка, не обеспеченные государством. И которые смогли принять приезжавших добровольцев. А сами добровольцы, этот удивительный сброд святых, нашистов и политактивистов, склеенные – чем? А ведь это вместе работало. Что это было? Я не знаю, надо исследовать систему на изломах, там увидим, что в системе осталось, а что возникает. Известно было, что есть бюджетная сетка и сетка МЧС – их ждали. Но они рухнули. Потом благодаря тому, что городок-то маленький, они прилетели неделю спустя и стали раздавать деньги. Раздают деньги – значит, власть вернулась, государство тут.

Но если бы рухнули и деньги тоже, что бы власть раздавала?

Кузнецов Анатолий , 20 Декабря 2012

Подавляющее большинство вместо путинского

—Ну хорошо. Давайте, может быть, тогда посмотрим на ситуацию с другой стороны. Направление на отмену политики из Кремля – понятная вещь, но декабрь прошлого года показал, что запрос на настоящую политику снизу – он есть. Может быть, мы переоцениваем его значимость, но он есть. И вот тут тогда наметится конфликт.

— А в чем был запрос? Было прямое предъявление конфликта. Люди просто вышли и сказали: эй, а у нас с вами конфликт! Можно называть это политикой, можно не называть. Может быть, политика еще и не возникла. Но возникла нужда в конфликте. Перевести это требование в постоянно функционирующий институт конфликта не удалось. Слабое государство ответило на слабый конфликт жутким дискурсивным ревом и цепочкой мелочных зверств.

— Вы считаете, уже не удалось?

— Нет. Пока нет. Несколько раз за эти полгода мне казалось, что все уже кончено, и я чисто по инерции шел на митинг как на последний, и потом тот оказывался вдруг многолюдным. После малолюдного. Есть какие-то осциллирующие генераторы московской мобилизации. Но только в Москве. Мы не видим ничего подобного в других городах. Хотя и Москва – это немало.

— Я даже думаю, что в определенных ситуациях Москва – это достаточно.

— Ну да. Мы некоторые из этих ситуаций помним. Я бы даже сказал, мы все еще после них прибираем.

— Но тут, когда вы говорите «требование на конфликт выставлено» – его готовы удовлетворить. Отмена политики в разных формах – это и есть конфликт. И хотелось бы понять, как этот конфликт будет развиваться.

— У Кремля не негативная установка. В Кремле установка глубоко позитивная – на их взгляд. Что делает ситуацию лишь опасней, потому что там ощущение, что они близки к цели своих дерзаний. Что значит отсутствие конфликта? Это присутствие подавляющего большинства.

— Но у них ведь было подавляющее большинство на самом деле.

— Нет, было большинство путинское, но теперь оно уже и не путинское. Оно – подавляющее. С Путиным как одним из своих аргументов. Отличие подавляющего большинства от путинского в том, что путинское счетно, а подавляющее считать не надо. Его и не считают. Его может даже фактически не быть, но оно давит, и ты это ощущаешь на горле.

Путин заново врывается в свою систему, как бозон Хиггса, и всем начинает назначать их новые государственные веса. Он наконец-то там, где надо, и осталось просто отсечь все лишнее.

Будет ничтожное количество лишних, совсем-совсем мало, меньше, чем в прошлом десятилетии. И против этого «ничтожного меньшинства» должна быть обращена вся сила – чего? Не закона даже. Закон стал чрезвычайной реакцией на чрезвычайное же – например, кощунство. Или вторжение бесов, как учат нас патриарх со следователем. Закон – это разовая инъекция галоперидола или чего покрепче. Летние законы – законы отторжения, исключения. Некоторые будут просто исключены. Не отстранены от телевидения и «сурковской пропаганды», как прежде, а исключены. Нет, еще не уничтожены, но уже исключены. Как? Это пока не решено. Путин опасается попасть в западню имени Януковича или Лукашенко. И это несовместимо с Большой конвергенцией.

— Но это будут в каком-то виде репрессивные механизмы?

— Ну конечно же. И обосновываться тем, что обращены они против ничтожного меньшинства. Нигилистического и разрушительного. Желательно – тающего, не восстанавливаясь. Это старая линия, масса аналогов в прошлом. И мы идем куда-то сюда.

Мы идем к тому, что должно царить позитивное, и это позитивное будет навязываться. От него нельзя будет отсидеться дома. В него будет входить и новое отношение к детям, и новое отношение к педофилам, новое отношение к «духовному разврату» – криминализация любой альтернативности, любых конфликтов. Искорки чего-то такого проскакивали еще у Медведева.

— И, видимо, новое отношение к богохульству. А у Медведева, кстати, довольно много этого всего было. Он периодически высказывался так жестко, как Путин себе никогда не позволял. Наверное, в силу безответственности как раз.

— А у Медведева здесь какой-то свой пунктик был. Сильно вульгаризированная версия немецкого послевоенного консерватизма. Есть молчаливое народное большинство, оно трудится, ходит в церковь и голосует за «единую ХДС-ХСС». А есть нигилисты и коммунисты. Те вообще мразь, их надо исключить. У немцев 20 лет ушло на этот морок.

— Извините, у меня дурацкая совершенно ремарка. Вы видели фильм «Большой Лебовски»?

— Видел.

— Помните диалог: «Кто такие нигилисты?» – «Ну, не идейные национал-социалисты, но методы те же».

— Да, и слово «нигилисты» уже звучало на одном из официальных каналов, я это уже слышал. Я думаю, ляпы вроде «оранжевой революции» уйдут, и будет что-то покрепче, типа бесов.

— Это уже и сейчас воспринимается как архаика.

— И конечно же, Октябрьская революция должна быть проклята. А это позволит предать проклятию смены режимов, конфликты и борьбу классов вообще. Смешно, но такая попытка была еще в сталинское время. В 1943 году группа историков, к ней, кстати, примыкал и Тарле, осторожно сказала, что война советского народа требует отбросить теорию классовой борьбы. Фигуры таких бунтовщиков, как Пугачев, Радищев и декабристы, не пример для советской молодежи – они экстремисты, выступившие против тогдашних законных властей.

— И что стало с этими историками?

— С ними довольно мягко обошлись, кстати. Сталин расколол и перехитрил весь исторический бомонд. Академик Панкратова выступила, естественно, против и, естественно, в форме доноса. В итоге дали по шапке всем: Панкратовой – за покровщину, а остальным за кадетчину с милюковщиной. Теперь такого тонкого дирижера нет.

— Это немного нас возвращает к ранее затронутой теме антисоветского государства. Сделать то, на что Ельцин так и не решился?

— Да. Для него было бы удобно, потому что где прячут дерево? В лесу. Борьба с марксизмом позволяет провести несколько тактически удобных разрезов. Как могут либералы, а главное Запад, консолидированно возражать против декоммунизации России? Никак нельзя возражать.

— Левые интеллектуалы могут.

— Жижек? Ну, стерпят. Левые с правыми пересрутся, Латынина будет петь осанну антимарксистам.

В это далее можно упаковать много чего. Возникает если не идеология, но идеологема: все альтернативное незаконно: Герцен, Брут, сопротивление власти. И антиконституционно одновременно. Тут можно и Конституцию чуть подправить, как в Венгрии, там даже слово «республика» исключили. Возникает режим санации №2, клистирно-промывочный: будем оздоравливаться. Очень много нездорового осталось от советского времени, будем изгонять микрофлору конфликтности, заниматься йогой и богатеть.

— Вы политическую ситуацию в пределах нашего разговора всегда описываете как государственную игру. Вы не верите, что из людей может что-то вырасти?

— Власть вырастает из тех же людей.

— Но интересно посмотреть и с другой стороны.

— То, что происходит с людьми в Москве, – интересно. Я пока не могу понять, как это мультиплицируется, но, по-видимому, никак, потому что мультипликатор у нас один – власть. Сама власть мультиплицировала московский протест. Она своим утробным телевизионным ревом и блевом мобилизует сопротивление себе.

— Видимо, это какое-то базовое русское свойство. Все строится всегда от власти.

— Да. Потому что ведь ужасно не хочется превращаться. Живому нормальному человеку не хочется становиться тараканом. Есть сопротивление личности этому натиску превращаемых заживо. С другой стороны, и натиск еще слаб, требования власти нечеткие. Они не отвечают на вопрос, каким именно ты должен стать. «Не ходи туда, куда Гудков…» Ок, не пошел, а дальше что? Что мне за это будет? Мне за это что-то дали? Ни хера не дали! Меня куда-то встроили? Не встроили. А ведь когда Политбюро громило столичную фронду начала семидесятых, то всем, кто принимал новые правила, находили хорошее место. Их встраивали в «Октябрь» и «Роман-газету» с крупными гонорарами, рассовывали в очищенную от Гефтера и Левады академическую науку, еще куда-нибудь. Рассованные, кстати, там сидят по сей день, кто жив.

А здесь куда, кем Володин их встроит?

— Навальный покается, и можно его встроить в национальный антикоррупционный комитет. Есть же такая структура.

— Есть покаявшиеся превентивно, как этот чудный Лысаков, неформал из труппы дорожных протестов. Агентурный профсоюзник. Теперь он главный активист в ОНФ и изобличитель непутинского. Но есть и ряд несостыковок. Неясна готовность среднего звена к радикальному государственному насилию. Не надо начинать с казней, но, чтобы двинуться в эту сторону, надо быть готовым казнить, если потребуется. А здесь антропологический уже вопрос, непредсказуемый. Кто-то всегда готов, а кого-то вырвет, заранее неизвестно.

Готовых я там видывал, но их немного. А в отношении первых лиц государства – не знаю, затрудняюсь. Скорей – нет.

Еще вопрос языка. Ну нет в РФ языка для этого нового прекрасного мира, где конфликт будет запрещен, альтернатива высмеяна и отменена и где православный патруль щупает барских герл в церковных платочках. Наше телевидение утомляет и нервы незамысловатого зрителя.

— Да, конечно, телевидение и даже власть в широком смысле – они пользуются языком, который так или иначе сработан в последние лет десять. Нам с вами, может быть, очевидно, что он сейчас пробуксовывает и не соответствует ситуации. Он описывает старую ситуацию. Насколько люди ощущают его неадекватность, вот что я хочу спросить? Может быть, нет?

— Ну, там немногое и нужно. Перестройка языка обычно начинается с нескольких простых формул. Остальное подтянется. Я и говорю, что сейчас всюду что-то недокручено. С другой стороны, кое-где уже есть и «пере-». Ребята ведь бойкие, руки тянутся к живому телу больше, чем надо с точки зрения верхов. Потому что там и с верхами думают разобраться потом: плотве не досталось. Мы говорим: «коррумпированные силовики», а коррумпированы-то все по-разному. В СССР у всякого был свой номинал коррумпированности. А тут непонятно – почему у этого столько, а у того сто-о-олько? Этому дала, а этому ничего не дала и не даст?

— Это как раз то, с чего вы начинали, это вопрос отсутствия правил. В СССР было понятно, почему генерал богаче участкового. А сейчас это вопрос, как минимум, для участкового.

— Бастрыкин обнажил это нежное... Я всегда чувствовал в таких костяк путинского большинства. Это люди, которые к концу 90-х уже ни на что не рассчитывали, как вдруг к станции подходит последний поезд, и они в него прыгают. А то бы – квартирка за 60 тысяч евро, Чешская Республика, профессура в Карловых Варах… Но теперь им совсем не надо, чтобы пришли антисоветские большевики. И такие люди повсюду достаточно высоко. В том числе и в силовых структурах. «Путинское большинство» не спешит раствориться в подавляющем большинстве.

Поэтому не исключено, что пыль осядет и через некоторое время – вот оптимистический сценарий – система перейдет к тактическому лавированию, к чему она вообще склонна. И не исключено, что, маневрируя, она найдет какую-то нелюдоедскую форму бытования. Несколько групп, которым грозит поедание первыми, договорятся о другом меню. А от их правил могут отстраиваться и правила остальных. Как в Европе в первой трети XIX века. И – как не вышло у тандема Медведев – Путин.

Но пока этого ничего нет. Я выслушал добросовестно часовую лекцию профессора Гуриева о том, что «российская экономика обречена на успех», но эта формула скрыто депрессивна. Она переводится так: «Общество рано или поздно обречено сознаться в своем невидимом миру успехе». Все упирается, все не хочет признать. Ничего, голубчик, признаешься!

Но, повторяю, пока мы все политически безъязычны, и это не вопрос вины.

— Корчимся, безъязыкие?

— Пожалуй, покорчимся еще.

Кузнецов Анатолий , 20 Декабря 2012

Сетевой тоталитаризм против личных предъяв

— Я вот сейчас подумал: вопрос, который я вам пытаюсь задать и от которого вы уходите, тут тоже проблема не только в том, что я его плохо формулирую. Дело тоже в отсутствии языка. Мне кажется. Условная не-власть, можно любые фамилии называть, они же тоже описывают ситуацию на неадекватном языке. Это всегда сваливается в описание старой политики. Я вот очень хорошо помню свое ощущение от посещения первой Болотной, отчасти романтическое. Я ехал домой и думал, что, видимо, неожиданно для себя я принял участие в чем-то очень важном. И это было общее ощущение.

— Да, это было общее ощущение. Или его аромат.

— И с другой стороны, ощущение, что вот эти сто тысяч человек, за которыми еще люди, то есть их больше, — они ничем не объединены. Мы понимаем, что отрицательная энергия, протест против сфальсифицированных выборов — это пустяки. Дело не в этом. В рамках старых понятий нет ответа на вопрос, что им дальше делать. Это явно не вопрос строительства партии или партий. Поэтому новый закон о партиях так легко был сдан восставшему народу. Вы как-то видите, что им дальше делать, во что это может вылиться?

— Вот сейчас мне знакомый шлет эсэмэски: сидит в зале и переживает создание Партии конструктивизма и систематизма. Партия выдвигает принципы триединства, систематизма и синхронизма.

— Прекрасные принципы.

— Мы можем сесть, положить перед собой листок промокашки и на нем записывать в столбик все возможные в будущем вызовы, угрозы и чудесные преображения. Вот создали партию конструктивизма, и вдруг в нее вступил Ткачев, а кем-нибудь это воспринято было как знак. Хлопониным. Или, не дай боже, Кадыровым. И понеслась. Или кто-то выходит из правительства раньше, чем его просто разгонят, и этим шагом попадает в суперпозицию. Или восстание угнетенных масс с их повальным уходом в партизаны… Это все не политическое мышление, хотя случиться может все…

— Безусловно.

— Это теории «А вдруг?», характерные для нас. От склонности к аполитичным мечтаниям – к аполитичным решениям. Мы же помним, как говорили Немцов и Явлинский и как скучно это было тогда слушать. Скуку забыть нельзя. Я не помню, о чем они говорили, но помню это ощущение – безысходная тоска со второй фразы.

А что интересно? А интересно прямое действие. Волюнтаристические какие-то сильные жесты. Вот кто-то крутой сделал что-то крутое. Буш воюет с мировым терроризмом в Ираке – прекрасно! Желательно, чтобы я на это смотрел издали, на плазменном экране.

Читая Собчак, я вижу, что самое сильное – это когда она пишет «не лезьте ко мне в спальню». Если бы она не сошла с этой позиции, это стало бы политически ценным лозунгом. Потому что такова ведь позиция миллионов, и она им важна. Старая путинская система была основана на обещании: никто, никакой православный эксперт не вломится к тебе в дом, если сам ты не полезешь к нам конкурировать.

Оппозиция не достроила позицию защиты дома и безопасности. Она все хочет какого-то «институционального строительства» – вне дома, вне семьи и их защиты. А это старая шняга, на том погорела еще демократия девяностых: сначала построим институты, потом вас туда позовем, а уж после займемся личностью и ее защитой. Все на стройку институтов под управлением ЧК (эту аббревиатуру сам Чубайс придумал, пока был главой администрации президента).

— Так вот у меня как раз есть смутное ощущение, что время строительства институтов прошло, по крайней мере для тех, кто уже не во власти. А как тогда может выглядеть политическая деятельность?

— Эта деятельность может быть только сильной личной заявкой на конфликт. Это же было все однажды. И не однажды. В XIX веке также все это уже было. Включая поездки в народ, в глушь для развития провинциалов и провинциалок. В том же городе Гагарине-Гжатске, куда недавно ездила команда московской оппозиции и целый день там пропагандировала на привокзальной площади – Гжатский уезд был одним из эпицентров хождения в народ. Они как раз оттуда выцепили Веру Засулич, которая тихо жила, и увлекли с собой.

В России все быстро – если нет защиты личности, то процесс уходит в слово, в личность, в ее ярость.

— То есть вот, резюмируя, ближайшее будущее – это сильные личные предъявы в ответ на отмену политического?

— Да, слабая власть, начиная слабо зверствовать, но при этом страшно рыча, разъяряет слабых и провоцирует их на сильный ответ. И я думаю, с использованием каких-нибудь глобальных образцов. Смыкание, коммутация сетей нарастает, она фактически усиливает обмен образцами сопротивления. Что могло бы нас притормозить? Могла бы высокая культура, но не будем о горестном. Во мне она уже ничему не сопротивляется.

Живу я здесь. Где создается специфичный режим. А он не может перекрыть, пока во всяком случае, сетевые поля. Зато он научится на них играть. У меня есть такая, пока довольно смутная, мысль, что новый тоталитаризм вполне может быть сетевым, если он будет генератором однократных ситуаций. Тоталитарные ситуации можно создавать на время, волнами-набегами клонов и троллей. Что было заметно еще в кампаниях против педофилов, за ювенальную юстицию… Играть на этой дудочке нетрудно. Создавши мнимое событие, власть отваливается, но оставляет складку на мозге – депривацию событием. Если так ей удастся сыграть несколько раз, то человеческая башка приучится ждать, что с ней еще и еще так обойдутся. Она будет даже этого требовать, как остроты восприятия.

— То есть это уже сравнимо с наркотическим действием?

— Это просто удобство быть манипулируемым. Я вот наблюдал, это надо проверить бы по частотным выборкам нарастание в теме «Пусси Райот» тезиса, что «их надо сжечь живьем». Вообще, идея, что кого-то надо сжечь – тех надо сжечь и этих тоже, – она все больше по ходу. И явно управлял ею не Кремль. Тут выплеснулся, я бы сказал, народный потенциал святой простоты.

Я не знаю, насколько реально построить клавиатуру, на которой перверсивная власть сможет разыгрывать свои перверсивные композиции. Но уже сегодня клавиш хватит, чтобы разрушить такие проекты, как у Навального.

— То есть сейчас власть непобедима? У нее есть шансы сохранять себя, если она поймет, как играть на новой клавиатуре?

— Потенциально она непобедима, но перед тем ей надо сделать то, что умел один Сталин, и чего наши, по счастью, не могут. Смело черпая, вбирать в себя новые гнусные кадры, избавляясь от слабозлобных прежних. И новые саблегнусные что-нибудь выдумают, прежде чем сожрут недогадких. Впрочем, там нет пока таких дирижеров.

— Наверное, не дирижера, а человека, который мог бы построить такое пианино, раз уж мы о клавишах.

— У диктатора Дювалье было пианино с шильцами внутри, он сажал внутрь пианино врага и играл что-нибудь из Дебюсси… Когда все дела ускоряются и возникает чувство в верхах, что вот-вот сейчас все рухнет, могут позвать пианистов. Такие моменты бывали…

— Мне кажется, в декабре 2011-го так было?

— Да, и в декабре, кажется, так и было, как это ни смешно. Но закамуфлированное ситуацией лжетандема. Два человека играли в разное, при этом очень стараясь, чтобы их игры были синхронизированы, и все очень запуталось. Теперь тандема нет, и оставшийся испытывает нешуточную радость освобождения. А другой, как Цезарион при Октавиане, бродит по белым палатам и гадает, когда его там сожрут.

Пианисты придут. Почему бы им не появиться? Система переусложнена, переполнена непонятками и нуждается в сбросе конфликтов. Все хотят упрощения. Когда-то казалось, что Путин дал нам простоту. А сейчас может ли он дать? Если даст, то вот он – человек будущего.

— Отличный финал, красивая фраза.

— Вы эстет, и я эстет.

Иллюстрации: Юлия Укушова

http://slon.ru/ipad/bez_politiki-866318.xhtml

Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro верхи

Архив материалов