Власть собственности.О бесконечности переделов и шансах на выход

 


Норильск. Фото: РИА Новости 

Успехи в консолидации режима не отменяют рисков с плохими сценариями. «Легитимность», нагнетаемая имперским порывом, зашкаливает, но чревата эффектом шампанского – и это знают. О положении на фронтах холодной гражданской войны говорят истерики запретительства и пропаганды, учебные репрессии, глубоко эшелонированная оборона от покушений и переворотов. Плюс бюджеты силовиков и чудеса фортификации в городе: надолбы у зданий АП, проволока в Останкино, редуты и флеши Манежной. И надрывное «Не Москва ль за нами?» со слезами на глазах. Дух генерального сражения возвращает к главным проблемам. Сращивание власти и собственности – из первых в списке.

 

Груз обладания

Проблема любой власти – можно ли из неё уйти. Даже самых сытых и легкомысленных ночами посещают кошмары: как мы во всю эту благодать попали и чем дело обернётся? Власть и собственность бывают так связаны, что собственность исключает сменяемость.

Когда-то из Кремля уходили прямиком в гроб (Хрущев – отдельный казус). При Сталине исход из власти был равен уходу из жизни. Потом произошла «конверсия смерти», и ротация кадров стала функцией от естественного вымирания. Были аскеты и гуляки, но с собой много не уносили (знаменитые 500 руб. на сберкнижке Молотова). Горбачев первым ушёл из власти не очень легко, но налегке. Отягощениями Ельцина можно пренебречь, гарантии «семье» ничтожны на фоне нынешних накоплений и запросов по их обслуживанию.

Сейчас клановая собственность не позволяет оставить власть при всём желании («устали», «уходим» и пр.). Режим замкнут на харизму и крайне персонифицирован (что тоже самозащита – от своих). Третий срок был мотивирован падением рейтингов и страхом: «не удержит». Сейчас любая операция «преемник» наложится на спад или обвал, что увеличивает риски в разы. В том числе шансы предательства: итоги правления придётся на кого-то списывать, и тут может не хватить происков госдепа. И тогда все заработанное на галерах рабами народа потянет на дно.

 

Методические указания

Тема контроля и собственности затерта, к ней сами липнут ярлыки экономического детерминизма, вульгарного истмата и т.п. А зря.

Экономический детерминизм даже в редуцированном виде бывает уместен. Чтобы отрабатывать идеальный план – ценности, веру, принципы – надо для начала этот план иметь как реально значимый. Какой Вебер, какая «Протестантская этика...», если предмет этикой не озабочен вовсе, а дух недоделанного капитализма меркантилен до жлобства! Вульгарный материализм бывает свойством жизни, а не аналитики.

Тема не приватизирована истматом. Символический обмен, экономия дара, стационарный бандитизм государства, туземные версии карго-культа и потлача, асабии, давлы и мулка – все это не исключает обращения власти в собственность и обратно. Редкостный гибрид отвязанного постмодернизма с воспроизводством ритуалов примитивных культур. Передовой российской и мировой науке ещё предстоит провести классические категории через неклассические модели. Там много откровений – если не упираться в видимость политологии инсайдеров и комментаторов.

Тем более не сводится эта тема к владениям президентов РЖД и РФ, дочерей прокуроров, друзей вождя и всей «вертикали». Надо смотреть длинные волны истории и архетипы сознания, структуры повседневности и микрофизику власти, травмы и комплексы. Поверхностная аналитика повторяет убогость изменений – и усугубляет её.

 

Первоначальные накопители

Тоталитаризм в СССР выжег культуру собственности дотла (в отличие от стран народной демократии). Уже поэтому «справедливая приватизация» с самого начала была у нас под вопросом. Пока никто не нарисовал приличной модели, реализуемой в условиях пожара и в тех взаимоотношениях правительства и Верховного Совета.

 Захват – классика первоначального накопления. Россия, оставаясь на месте, переместилась тогда на свой Дикий Запад, с той лишь разницей, что право кольта у нас заменили связями и правом калашникова.

Но стреляющая от бедра Америка энергично создала правовую культуру, чтобы защитить собственность наследников, которые стреляли уже не так быстро. Теоретически и мы могли бы. Курс сломали именно переделы, когда грабят уже не общее, а частное, не колхозное, а моё, не все вокруг, но адресно. Это новое качество связки власть-собственность и особые проблемы с легитимностью.

К первой приватизации в целом отнеслись снисходительно. Потеря личных сбережений переживалась острее, чем когда из-под носа уводили заводы. Нередко это выглядело как простое переоформление хозяев. Не было яростного отторжения: к общему у нас давно не относились как к своему. Считалось нормальным отщипнуть кусок – кому какой по зубам, материалами или изделиями, просто рабочим временем. На даче у главного инженера авиационно-космического гиганта весь садовый инвентарь был, естественно, из титана. Советское прихватывание и постсоветская приватизация отличались масштабом, но не по сути.

Сказывалось и отношение к закону. Нормы писали так, что выполнить их в полном объёме было нельзя. Когда все немного преступники, солидарное чувство вины и уязвимости дисциплинирует, в том числе политически. А если и сплачивает, то на заговор молчания, но не бунта. На баррикады не пошли – при всех обидах дележа и попытках растравить эти обиды до бунта.

Передел внес в процесс обратимость. До этого был примерно понятный вектор, хотя и с возвратно-поступательными колебаниями. Но вдруг оказалось, что в России при любом продвижении можно вернуться в какое угодно прошлое. В экономике и политике все можно переиграть – и это поддержат (если грамотно поработать с сознанием).

Кредитная история страны испорчена. Теперь в любом соглашении будут закладываться на эту нашу дурную идентичность и отсутствие настоящих скреп.

 

Гордость паче жадности

Все началось с идеи обуздания олигархата, решившего купить на корню политику и государство. Но не получилось самим удержаться от передела власти и собственности. Это трудно: взять под контроль потоки – и не перенаправить их куда следует. Видишь себя щёлкающим клювом, когда мимо пролетают целые состояния.

Однако проблемы с самоуважением бывают сильнее стяжательства. Когда накачка образа крутизны становится компенсацией, местью за травмы, власть соблазняет на реванш ещё и в бизнесе. Это, кстати, один из мотивов сверхобогащения, объясняющий наивное «куда лезет?» и «сколько ещё?». Соревнование амбиций – это тоже экстремальный спорт, и в нем случается все та же грязь: от допинга, шантажа и подкупа судей до членовредительства.
Другой вопрос – судьба призов. Нужна культура, чтобы заниматься благотворительностью, как Гейтс, Сорос или Зимин. Но трудно да и нелепо раздавать богатство, созданное обиранием стариков и больных. Или шоферни. Жертвователь, поднявшийся на крысятничестве, – образ внутренне противоречивый. Воровство исключает идею делиться чем-либо, включая монополию показной «щедрости».

Делиться властью в таких условиях и вовсе странно. Но настоящая сила – это когда дают, а не берут. 

Меценатство скорее является свидетельством твёрдой руки и характера, чем хватательный рефлекс. Это та воля, которая оставляет после себя не позор, а славу. Бескорыстие и самоотверженность необходимы для реформ, если они вообще возможны. Следующий президент России будет по натуре благотворителем – или её не будет вовсе.

 

Дары коррупции

Проблемы с благотворительностью не исключают «экономики дара» – культуры обмена вне бартера и рынка. В свое время у нас искали «административный рынок» в не совсем рыночной среде. Сейчас, наоборот, видимость рынка прикрывает дипломатию даров – ритуал примитивных обществ. Gift economy цвела ещё в советское время: «славный подарок получили... ко дню...». В этой логике ценности не обмениваются, а поступают «безвозмездно», по доброй воле дарителей: партии, государства – или вождя племени. Сейчас, при развитой демократии, подарки детям, заводам, городам и целым отраслям стали глубоко личными («вождизма дарения», а тем более его монополизации не было даже при Брежневе). Это может быть платье девочке или доля в бюджете силовой отрасли, но встречный дар – признание и лояльность. При всём антураже это чистый потлач: «настоящему индейцу завсегда везде ништяк».

Подобные отношения естественны в экономике ренты. Когда богатство не производится людьми, а черпается из недр, даже в ситуации найма государство видит себя дарителем, инстанцией «распределения незаработанного». И это понимают. Старшее поколение терпеливо переживает ограничение индексации, отъем накопительной части и пр. Пенсии не считаются чем-то заработанным и потому неотчуждаемым. Это тоже дар, который каждый месяц возобновляется — или не возобновляется. В этой же логике, например, министерство-прачечная пытается регулировать идейный контент в системе госзаказа по принципу «кто кого ужинает...».

Бюджет публичных услуг и проектов государства также становится дарением. Осчастливленные тендерами и траншами – гигантское страждущее племя, правительство – коллективный вождь.

 Авторитет вождя определяется качеством подарков, общих или избирательных. Подарки бывают прямыми или косвенными. В качестве дара может выступать сама ненаказуемость коррупционной инициативы – и в элитах, и en masse. Людям дарят не деньги, но индульгенцию. Чем масштабнее и откровеннее ненаказуемое присвоение, тем выше авторитет вождя.

Однако весь этот потлач упакован в почти цивилизованную норму, сопровождается риторикой рынка, закона и пр. Формально здесь исключён даже конфликт интересов – хотя и без понимания «принципа китайской стены», требующего отслеживать конфликты интересов на самых дальних подступах, а не на уровне детей и жён. При всех превращениях здесь нельзя относиться к упаковке как к чистому декору и простому карго аборигенов. Именно упаковка допускает такие странности, как казус Васильевой или расследования ФБК. Формой здесь демонстративно пренебрегают, но именно она создаёт то чудовищное скрытое напряжение, которое превращает уход в неразрешимую проблему. Такой гибрид ритуала и нормы может поворачиваться разными гранями, и именно это делает смену власти чреватой катастрофами, личными и общественными. Как если бы к вождю племени могли вдруг прийти с аудитом по правилам совсем другой бухгалтерии.

 

Дефект колеи

Спад обостряет отношения власти и собственности. Одной рукой государство судорожно обирает население, а другой раздаривает остатки резерва. Ресурсоемкие проекты запускаются с редкой щедростью, и их адресность все более откровенна, как с «Платоном». В дарение идут новые вотчины, но одновременно начинают сокращать штат и содержание в силовых структурах, а это уже как отнимать подарок.

Дух племени, живущего дарами и мифами, пока преобладает, но кризис неизбежно напомнит о формальной оболочке от совсем другого «экономического тела» – без перьев. По мере сжатия даров системной коррупции система просто перестает работать. Уже сейчас она очищена от специалистов и утрамбована универсальными менеджерами, обученными эффективно осваивать бюджеты, но ничему более. Это особая, безжалостная порода людей с холодными глазами и липкими руками, которых уже сейчас явное перепроизводство. Когда часть этих людей окажется на улице, а потом и выйдет на улицу, власть будет с тоской вспоминать про белые ленты и зубную эмаль.

Страна опять перед выбором: никто не хочет революции, но наш опыт учит, что бархатные варианты чреваты имитацией изменений, контрреформами и реверсом в тот же «стратегический тупик». Здесь две крайности: судами и посадками отобрать все нажитое беспардонной конвертацией власти в собственность – или же ещё раз закрыть на все глаза, признать передел легитимным, а дальше жить с чистого листа и с чистой совестью, разделив власть и собственности, искоренив конфликты интересов.Не получится ни то, ни другое.

Первый вариант предполагает массовость репрессий (пусть вполне справедливых и законных), сравнимую со зверствами сталинской поры. И всегда будет неясно, где тут остановиться внизу, в бесконечности «серых» ситуаций.
Второй вариант легализует не только собственность, но и безнаказанность. И тогда это провокация для новой власти, с теми же соблазнами и впадением в дурную бесконечность переделов.

Обостряя ситуацию и чувства, кризис вызывает эффект шампанского, и от праздника остается липкая пена на полу. Многое зависит от того, каким вырисовывается проект разделения власти и собственности – или их нового передела. Хотя бы потому, что это вопрос ожесточённости сопротивления необходимым реформам. Компромисс сложнейший и отвратительный, но это тема отдельного разговора.

Автор: Александр Рубцов

 

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/comments/71352.html

 

29 Декабря 2015
Поделиться:

Комментарии

АндрЭ , 30 Декабря 2015
Солоневич И.Л. "Капитализм и монархия".

Итак, часть созданной номинальным собственником стоимости безвозмездно присваивается бюрократией. Таким образом, собственник не является частным в точном смысле слова. Собственность, соответственно, становится в определенном смысле частно-бюрократической, своего рода смешанной, частно-государственной.

Иначе говоря, республика, как форма бюрократической диктатуры, отрицает частную собственность на средства производства в принципе, т.е. капитализм как таковой.

Но это ещё не всё. Интерес частного предпринимателя, как мы видели, антагонистичен корпоративному бюрократическому интересу. В силу этого капиталист является для бюрократии субъектом нежелательным. Поэтому бюрократия стремится сама встать на место капиталиста. По крайней мере, она старается заменить его своим агентом, именуемым почему-то у нас "олигархом". Как следствие, республиканская форма правления, не только сводит "на нет" частную собственность. Она отрицает в тенденции и присущую капитализму социальную структуру.

Это относится не только к собственникам средств производства. Это в полной мере относится и ко второму, участвующему в создании стоимости, социальному слою – наемным работникам. Бюрократия вкупе со своей неотрывной частью – бюрократическими агентами в сфере экономики – присваивает и результат их труда. С учетом того, что реальный собственник средств производства заменен бюрократическим агентом, лишь номинально играющим роль частного собственника, присваивается в основном стоимость, причитающаяся именно этому слою – наемным работникам. Поэтому республика, как форма верховной власти бюрократии, в принципе противоречит интересам этого слоя. Она всячески противится созданию действительного рынка труда и капитала.

И еще:

На первый взгляд здесь вроде бы и нет никакой опасности. Почему собственно государственный служащий должен быть менее других заинтересован в силе и процветании государства? Однако повседневная жизнь убеждает нас в обратном. Бюрократия действует исключительно эгоистически. Её интересы "есть профессиональные интересы слоя, касты или банды, назовите, как хотите, паразитирующей на убийственном хозяйственном строе". "Можете вы представить себе, - спрашивает И.Л. Солоневич, - уездного держиморду, замешанного в “бессмысленных мечтаниях” и болеющего болями и скорбями страны?

Для этого от держиморды требуется инициатива, и вот эта самая инициатива держиморде бюрократической системой категорически противопоказана. Противопоказана потому, что для такой инициативы нужны "хоть какие-то мозги" и "хоть какая-нибудь совесть". И поскольку собственные мозги и собственная совесть есть в условиях диктатуры прямая угроза власти, "ни тем, ни другим бюрократ не переобременен... Всякий чиновник обязан придерживаться закона. Или, еще точнее - буквы закона. Он сидит на своем месте не для проявления инициативы, а для "поддержания порядка". Тем не менее, а, скорее всего, именно поэтому бюрократ считает, что он соль земли и что кто - кто, а уж он-то, во всяком случае, имеет право на начальственные благодеяния и на свой жизненный пирог.

В результате вся хозяйственная жизнь оказывается подчинена полностью интересам слоя подонков, паразитирующих на хозяйственном строе. Этот слой не производит ничего.

П.С. Как современно !
АндрЭ , 30 Декабря 2015
Нынешняя... хозяйственная система может быть определена такой формулировкой: разбой сверху и воровство снизу. Разбоем кормится бюрократия, и воровством кормятся все остальные.

Там же.

Это он писал еще про СССР. Но нынешняя РФ соответствует этому описанию как-то более полно. Поскольку в РФ бюрократия дошла до вершин своего развития. Аппарат контроля и аппарат подавления слились в один и назначили главным бюрократом своего представителя, плоть от плоти своей.

Получилась этакая концентрированная бюрократия, бюрократия в порошке, где нет места даже и жидкости, и ... в мундире, для придания этому порошку формы.
АндрЭ , 30 Декабря 2015
И далее ...

Обыватель всегда неблагонадежен. Опираться можно только на "актив". Актив - это и есть тот загадочный для внешнего наблюдателя слой, который поддерживает власть, единственный слой русского населения, который безраздельно и до последней капли крови предан существующему строю. Бюрократический актив, низовка правящего слоя была вызвана к жизни в трех целях: "соглядатайство, ущемление и ограбление". Следовательно, соглядатайство должно проникнуть в мельчайшие поры народного организма. Оно и проникает. Соглядатайство без последующего ущемления бессмысленно и бесцельно, поэтому вслед за системой шпионажа строится система "беспощадного подавления". Ежедневную малозаметную извне рутину грабежа, шпионажа и репрессии выполняют кадры актива. (Мой вопрос: А кто у нас актив ?)

Ничего в мире власть так не боится, как оружия в руке и мыслей в голове у масс. Оружие можно отобрать. Но каким, хотя бы самым пронзительным обыском можно обнаружить, например, склад опасных мыслей?

Бюрократия создает техническое орудие духовного террора, главным принципом которого становятся запрет сочувствия какому бы то ни было иному, кроме декретированного, общественному строю и поддерживаемое террором принуждение этому строю сочувствовать, его укреплять и его всячески восхвалять.

Истребляя, не обязательно физически, враждебные бюрократии силы, победившая бюрократия обескровливает и свои собственные. Как общее правило, истребляются лучшие представители тех, у кого ещё осталась воля к свободе, воля к сопротивлению, у кого остались талант, инициатива, совесть, нормальный человеческий здравый смысл. Остаются жить пресмыкающиеся. Истребляется все то, что возвышается над пресмыкающимся уровнем. Истребляются лучшие гены грядущих поколений.

Власть теряет и так не очень то ею востребованный ресурс здравомыслящих людей, способных хоть как то нейтрализовать последствия чиновного беспредела. Остается одна сволочь. Впрочем, ни на кого другого в условиях диктатуры бюрократия опираться и не может.
АндрЭ , 30 Декабря 2015
И, наконец,

Тщетны также и надежды на то, что бюрократию обуздает некий "общенародный лидер". Этот "лидер" сам, пройдя соответствующую бюрократическую лестницу, принял все правила игры. Попытка изменить эти правила любому "лидеру" будет стоить его если не жизни, то "лидерства". Вся сила его власти в преданности бюрократии, а плетью, как говорится, обуха не перешибёшь.

Финиш. Я не знаю, что это такое, и как сумел Солоневич И.Л. предвидеть настоящую РФ, видимо, это все же откровение Божье ему было. А может, видение, что одно и то же. А некоторые наши апологеты даже изнутри, даже у себя под носом, умудряются не видеть. Видимо, дальнозоркость или иное какое искажение пространства.
Для загрузки изображений необходимо авторизоваться

Материалы категории
Pro верхи

Архив материалов