Правдистов не вербовали, и если у советского человека в резюме есть строчка о работе в газете «Правда», то это почти гарантированно значит, что к КГБ этот человек отношения не имел. Впрочем, «Правда», как и другие подразделения ЦК КПСС, сама была чем-то вроде полноценной спецслужбы, и то, что с годами старого правдиста Примакова стало принято однозначно считать старым чекистом — это уже даже не заблуждение. Многолетний порученец советского руководства по самым деликатным ближневосточным делам — он сам по себе был спецслужбой, даже если не носил чекистских погон.

Чем статуснее был советский деятель до 1991 года, тем меньше у него шансов было на успешную постсоветскую карьеру. Самое близкое и самое верное окружение Горбачева осело вместе с ним на пенсионерских позициях в фонде его имени. Те, кто успел рассориться с Горбачевым до августа 1991 года включительно, в лучшем случае могли претендовать на думские мандаты во фракции КПРФ. Примаков был единственным горбачевским назначенцем, сохранившим свою должность после роспуска СССР — это Горбачев выделил бывшее Первое главное управление КГБ в отдельное ведомство и назначил Примакова его главой, и Служба внешней разведки ельцинской РФ стала единственной федеральной структурой, руководитель которой сохранил свое место с советских времен (ближайший аналог Примакова в этом смысле — глава Госбанка СССР Виктор Геращенко, вернувшийся на свою должность после нескольких лет постсоветских кадровых экспериментов).

Он сам по себе был спецслужбой, даже если не носил чекистских погон

Здесь велик соблазн пофантазировать на тему тайных партий внутри советского руководства, оставшихся непобедимыми даже в самые антисоветские ранние девяностые, но если без конспирологии, то картина получается даже более фантастическая: профессиональные и человеческие качества Примакова были столь безупречны, что даже ненавидевший Горбачева и его людей Ельцин не нашел оснований избавиться от этого человека, и российская Служба внешней разведки, созданная, а точнее – сохраненная Примаковым, — стала первой точкой советского реванша, с разной степенью успешности продолжавшегося на протяжении всех девяностых.

 

Собственно, вся постсоветская карьера Примакова — это именно реванш, иногда показной, как с приходом в МИД, когда перед «теми самыми» президентскими выборами Ельцин решил сменить непопулярного и демонстративно прозападного Андрея Козырева на столь же демонстративно олдскульного Примакова, а иногда вполне серьезный — его символической кульминацией стал, безусловно, разворот Примакова над Атлантикой, когда он, уже премьер, отменил свою поездку в США в знак протеста против не согласованного с Россией начала операции НАТО в Югославии.

Российское общество 1999 года, пережившее экономическую катастрофу предыдущей осени и массово разочарованное во всем, что составляло надежды и ценности девяностых, входило в фазу нового патриотизма и антизападничества (продолжающуюся, как видим, до сих пор), и именно Примакову, а не кому-то другому из популярных тогда политиков, выпало стать первооткрывателем этой новой, как теперь уже очевидно, эпохи — эпохи «Брата-2». Если бы президентские выборы в России прошли в мае 1999 года, ни у кого из оппонентов Примакова шансов бы не было. Но до выборов тогда оставался еще год.

Если бы президентские выборы в России прошли в мае 1999 года, ни у кого из оппонентов Примакова шансов бы не было

Тот год был, может быть, самым важным в истории постсоветской России. Единственный за все это время настоящий раскол российских элит, превращение в оппозицию чуть ли не всех региональных лидеров во главе с сильнейшим Юрием Лужковым, альянс Примакова с этой группой, не оставлявший шансов для уходящей правящей группировки. Кремль 1999 года стал осажденной крепостью с очень символическими шансами на успешную оборону, и те несколько месяцев, во время которых Кремлю удалось изобрести и поставить на ноги своего «правильного» Примакова, то есть Владимира Путина, на годы вперед определили политические принципы и систему ценностей Кремля. Показательно, что основу путинской «Единой России» через несколько лет составят именно люди из лужковско-примаковского «Отечества», а не из ельцинско-путинского «Единства» — холодная гражданская война 1999 года закончилась не просто примирением, но принципиальным взаимопроникновением двух воевавших сил, и все, что нес во власть Примаков, стало своего рода трофеем для Владимира Путина — и ругань с «нашими западными партнерами», и вечнозеленое обещание посадок (Примаков весной 1999 года публично распоряжался освобождать места в колониях — понятно для кого), и эклектичная российская державность, в которой наследники Андропова и Громыко искренне чувствуют себя наследниками Бенкендорфа и Горчакова.

Нет, называть сложившийся в современной России режим примаковским, было бы, конечно, натяжкой. Но если бы в 1999 году кто-нибудь, не называя имен, в фантастической статье или книге описал бы нашу Россию 2015 года, современники восприняли бы такое описание именно как результат безоговорочной победы Примакова, а вовсе не Ельцина-Путина. В путинской России нет ничего, о чем бы не мечтал Примаков и его сторонники пятнадцать-шестнадцать лет назад, и существует ли какой-то другой критерий, позволяющий судить о том, кто победил, а кто проиграл? Прощаясь с Примаковым, путинская система прощается не с тем врагом, с разгрома которого началась ее история, а с учителем и вдохновителем, который ценой своей политической карьеры сделал Россию именно такой, какова она теперь.